Анатолий Шигапов – Заступник 2.0 (страница 5)
- Не называю, барин. И вы не заставляйте. У меня семья, дети. Если узнают, что я вам сказал, - всё. Конец.
- Я никому не скажу. Но мне нужно знать: что в деле есть такого, что может его спасти?
Писарь помолчал. Потом открыл ящик стола, достал сложенный лист бумаги, протянул Зарецкому.
- Вот. Здесь список вещей, которые проходили по делу Сидорова в полиции. В первоначальном протоколе. Там была ещё одна вещь - медный подсвечник. Его потом убрали, потому что он не вписывался в обвинение. Если бы подсвечник остался, можно было бы доказать, что парень, который продал табакерку, продавал и другие вещи. И тогда он - не случайный прохожий, а постоянный поставщик. А значит, Фома не мог знать, что табакерка краденая.
Зарецкий взял лист. Список был составлен аккуратным писарским почерком. В графе «изъятые вещи» значилось: «1) табакерка серебряная; 2) подсвечник медный, старый». И тут же - зачёркнуто, но читаемо.
- Почему вы мне это даёте? - спросил Зарецкий.
- Потому что мне жалко старика, - тихо ответил писарь. - Он хороший человек. И потому что вы - чужой. А чужие иногда делают то, что свои не могут. - Он помолчал. - А теперь уходите, барин. И не приходите больше. Ради бога.
Зарецкий спрятал лист в карман, встал.
- Спасибо, Тимофей Иванович. Я ничего не скажу.
- Идите, идите...
Он вышел на улицу. Дождь усиливался. Зарецкий поднял воротник, сунул руки в карманы и быстро пошёл к себе - в контору, к свече, к бумагам. Теперь у него была зацепка. Маленькая, слабая, но зацепка. Если в первоначальном протоколе был подсвечник, а потом исчез - значит, было давление. Значит, полиция фабриковала дело. И это можно было доказать.
Он вернулся, зажёг свечу, разложил бумаги. Расписка, повестка, лист от писаря. Теперь нужно было соединить это в одну картину. И завтра - в суд.
Он достал тетрадь и записал:
Он закрыл тетрадь, задул свечу и лёг. Завтра предстоял первый серьёзный бой.
Суд назначили на десять утра.
Зарецкий пришёл за час. Он хотел осмотреть зал, понять, где будет сидеть судья, где - прокурор, где - свидетель. Но зал оказался закрыт. Пришлось ждать в коридоре, на жёсткой деревянной скамье, вместе с другими просителями и свидетелями.
Фома пришёл ровно в девять. Он был в чистом, хотя и застиранном сюртуке, волосы приглажены, борода расчёсана. Видно было, что он готовился - как к празднику, к которому не звали, но очень хотелось быть приглашённым.
- Волнуешься? - спросил Зарецкий.
- Как перед боем, барин. - Фома перекрестился на икону, висевшую в углу коридора. - Только не знаю, выйду ли живым.
- Выйдешь. Главное - ничего не бойся. Говори правду. Только правду. Даже если она тебе кажется неудобной.
- Понял, барин.
Ровно в десять дверь зала открылась. Секретарь - тот самый, с бакенбардами - выглянул и позвал:
- Дело Сидорова! Стороны - в зал!
Зал был маленьким, на два десятка мест. Скамьи для публики уже заполнились - пришли зеваки, любопытные старухи, несколько лавочников с Восточного околотка. В первом ряду Зарецкий заметил Комарова - того самого адвоката, который предупреждал его. Комаров сидел, сложив руки на груди, и смотрел перед собой отсутствующим взглядом. Зачем он пришёл? Посмотреть? Или следить?
Судья - пожилой мужчина с седыми бакенбардами, в очках, с усталым, равнодушным лицом - занял своё место. Он даже не взглянул на подсудимого. Прокурор - молодой, щеголеватый, с маленькими усиками - что-то писал в блокноте, не поднимая головы.
- Слушается дело об обвинении мещанина Фомы Сидорова в хранении заведомо краденого имущества, - объявил секретарь. - Обвинение поддерживает товарищ прокурора Ржевский. Защиту ведёт присяжный поверенный Зарецкий.
Зарецкий встал. Он чувствовал, как колотится сердце, но голос был твёрдым.
- Ваша честь, разрешите обратиться до начала допроса свидетелей?
- Обращайтесь.
- Я прошу вызвать в суд полицейского писаря, составлявшего протокол изъятия вещей у моего подзащитного. Его фамилия - Смирнов Тимофей Иванович.
В зале зашумели. Судья постучал карандашом по столу.
- Зачем вам писарь?
- Чтобы подтвердить, что первоначальный протокол изъятия содержал помимо табакерки ещё одну вещь - медный подсвечник. Эта запись была зачёркнута позже, без объяснения причин. Я считаю, что это свидетельствует о фабрикации дела.
Прокурор, до этого молчавший, поднял голову. Его лицо осталось бесстрастным, но Зарецкий заметил, как дёрнулся уголок рта.
- Это новая информация, - спокойно сказал прокурор. - Ни в обвинительном заключении, ни в материалах дела она не фигурирует. Защита пытается ввести суд в заблуждение.
- Я готов представить документы, - Зарецкий достал из саквояжа лист, полученный от писаря, и протянул судье. - Вот копия первоначального протокола. В графе «изъятые вещи» значится подсвечник. Зачёркнуто, но читаемо.
Судья взял лист, надел очки, долго рассматривал. Потом положил на стол.
- Где вы взяли этот документ?
- Это копия из материалов полицейского дознания. Я получил её от... - Зарецкий запнулся. Он не мог назвать имя писаря - это подставило бы его под увольнение. - От лица, пожелавшего остаться неизвестным.
- Анонимка, - усмехнулся прокурор. - Ваша честь, защита ссылается на анонимный документ. Это недопустимо.
Судья кивнул.
- Действительно, господин защитник. Без указания источника документ не может быть приобщён к делу.
Зарецкий понимал: он проигрывает этот раунд. Но он был готов.
- Тогда я прошу вызвать в суд свидетеля - самого Тимофея Ивановича Смирнова. Он подтвердит под присягой, что в первоначальном протоколе был подсвечник.
Судья и прокурор переглянулись.
- Хорошо, - сказал судья. - Свидетель будет вызван. Но на сегодня заседание переносится. Объявляю перерыв до завтра, десять утра.
Он встал и вышел из-за стола. Зал зашумел. Публика начала расходиться.
Фома подошёл к Зарецкому, схватил его за рукав.
- Барин, а что теперь? Они же его запугают! Тимофея Ивановича! Он же откажется!
- Не откажется, - сказал Зарецкий, хотя сам не был уверен. - Он дал мне этот лист. Значит, совесть у него есть. А если есть совесть - не отступит.
Но в глубине души он знал: это только начало. И самая трудная часть - впереди.
Ночь после первого дня суда Зарецкий не спал.
Он сидел в конторе при двух свечах - третью было жалко жечь, керосин тоже стоил денег, - и перебирал бумаги. Перед ним лежали: расписка Семёна Петрова, повестка в суд, листок, полученный от писаря Тимофея Ивановича, и несколько чистых листов, на которых он пытался набросать план защиты.
Дело было не простым. Оно было безнадёжным.
Так, по крайней мере, казалось со стороны. Полицейское дознание: табакерка обнаружена в лавке Фомы, продавец исчез, расписка без свидетелей, Фома не может доказать, что купил вещь, а не украл. Обвинение строилось на простой логике: «Если у человека нашли краденое, а он не может объяснить, откуда оно у него, - значит, он украл». Логика была примитивной, но в уездном суде, где судьи не утруждали себя вопросами, она работала безотказно.
Но Зарецкий знал то, чего не знал суд. Он знал Фому. Знал, что старьёвщик не вор. Знал, что табакерку он купил - пусть без свидетелей, пусть за рубль, пусть у сомнительного типа, но купил. И знал, что дело было заказано - сверху, теми, кто хотел наказать Фому за то, что он когда-то помогал Зарецкому в Москве. За то, что он вообще существовал. За то, что был маленьким, но живым укором для тех, кто привык, что все молчат и кланяются.
Вопрос был в том, как превратить это знание в доказательства.
Зарецкий взял лист писаря - тот самый, с зачёркнутым подсвечником. Он смотрел на него уже в сотый раз, и каждый раз видел одно и то же: аккуратный писарский почерк, синие чернила, жирную чёрную линию, перечёркивающую слово «подсвечник». Линия была проведена с такой силой, что бумага в этом месте почти протёрлась. Кто-то очень хотел, чтобы подсвечника не было.
Но кто?
Писарь Тимофей Иванович не назвал имени. Сказал только: «Сверху». Зарецкий мог догадываться. В Грандалинске «сверху» означало одно - Тетерин. Но доказать это было невозможно. Да и не нужно было для дела Фомы. Для дела Фомы нужно было доказать другое: что протокол был изменён, что подсвечник существовал, что полиция скрыла улику, которая могла бы помочь обвиняемому.
Если бы удалось установить, что у Фомы была не одна краденая вещь, а две - и вторая, подсвечник, была такой дешёвой и незначительной, что её никто не стал бы красть, - это создало бы сомнение. А сомнение в уголовном деле, по законам Российской империи, толковалось в пользу обвиняемого. Даже в Грандалинске. Даже при продажном судье.
Но как доказать, что подсвечник был, если единственный свидетель - сам писарь, который боится потерять место?
Зарецкий встал, прошёлся по комнате. Печка давно прогорела, в комнате было холодно. Он закутался в шинель, сел снова. Мысли путались, перебивали друг друга. Нужно было что-то решать. И решать быстро - завтра в десять утра суд.
Он достал тетрадь и начал писать - не план защиты, а просто мысли, которые лезли в голову. Так он делал всегда, когда не мог найти решения. Писал, не останавливаясь, не перечитывая, не правя. Иногда ответ приходил сам собой, между строк.