Анатолий Шигапов – Заступник 2.0 (страница 8)

- Слышу. - Зарецкий не повышал голоса, говорил ровно, почти лениво. - Скажите, господин помощник пристава, а почему в протоколе, который вы составляли, подпись писаря Тимофея Ивановича Смирнова стоит под текстом, а не под графой „изъятые вещи“?

Молчанов замешкался.

- Потому что... потому что так положено.

- А можно взглянуть на протокол? - спросил Зарецкий, обращаясь к судье. - Я хочу сравнить почерк в основном тексте и в графе „изъятые вещи“.

Судья кивнул секретарю. Тот подал протокол. Зарецкий взял его, долго рассматривал. Потом поднял глаза.

- Ваша честь, я прошу вызвать эксперта-почерковеда. Потому что текст в графе „изъятые вещи“ написан не тем почерком, что основной протокол. И чернила - другие. Этот документ был изменён после того, как его подписали понятые.

В зале поднялся шум. Прокурор Ржевский вскочил.

- Ваша честь, защита передёргивает! У нас нет оснований подозревать подделку!

- Основания есть, - спокойно ответил Зарецкий. - Разные чернила. Разный почерк. И зачёркнутая запись, которую можно прочитать. Если суд откажет в экспертизе, я буду вынужден подать жалобу в судебную палату.

Судья снял очки, протёр их, снова надел. Посмотрел на протокол, на Молчанова, на прокурора.

- Экспертиза - дело дорогое и долгое, - сказал он. - Суд не видит оснований для её назначения.

- Тогда я прошу допросить понятых, - не сдавался Зарецкий. - Кочергина и Смирнова. Они подтвердят, была ли в протоколе запись о подсвечнике.

Судья вздохнул - тяжело, устало, как человек, который понял, что дело не закончится быстро.

- Вызывайте понятых, - сказал он. - Заседание переносится на послезавтра.

Он встал и вышел. Зарецкий перевёл дыхание. Фома смотрел на него широко раскрытыми глазами.

- Барин, вы что, правда сможете?

- Посмотрим, - ответил Зарецкий. - Посмотрим.

Понятые Кочергин и Смирнов явились в суд через два дня. Кочергин был мелким лавочником с Восточного околотка, Смирнов - отставным солдатом, работавшим сторожем при складе. Оба выглядели испуганными - чувствовалось, что их уже успели «поговорить» с кем нужно.

Зарецкий допрашивал их по очереди.

- Господин Кочергин, вы присутствовали при изъятии вещей в лавке Сидорова?

- Присутствовал.

- Что вы видели?

- Табакерку. Серебряную.

- Только табакерку?

Кочергин замялся. Глаза его бегали по залу - на прокурора, на Молчанова, на судью.

- Только табакерку, - сказал он наконец.

- А подсвечник? Медный, старый? Вы его не видели?

- Не видел.

Зарецкий не стал давить. Перешёл к Смирнову.

- Господин Смирнов, вы помните, что было написано в протоколе, который вы подписывали?

Смирнов был старый, глуховатый. Он наклонил голову, приставил ладонь к уху.

- Чего?

- Я спрашиваю: что было написано в протоколе?

- А я не грамотный, - сказал Смирнов. - Я подписал, потому что сказали. А что там было - не знаю.

- Но вы видели вещи, которые изымали?

- Видел. Табакерку.

- И всё?

Смирнов помолчал. Потом, глядя в сторону, сказал:

- И подсвечник. Старый, медный. Его тоже взяли.

В зале стало тихо. Прокурор Ржевский вскочил.

- Свидетель путает! - закричал он. - Он старый, глухой, он не помнит!

- А вы, господин прокурор, откуда знаете, что он не помнит? - спросил Зарецкий. - Вы были при изъятии?

Ржевский замолчал. Судья постучал карандашом.

- Свидетель, вы уверены, что видели подсвечник?

- Уверен, - твёрдо сказал Смирнов. - Я его ещё поднял, посмотрел. Медный, старый, с краской облупившейся. Я подумал: зачем старьёвщику такой хлам? А потом положил обратно.

- И куда он делся? - спросил Зарецкий.

- Не знаю. - Смирнов пожал плечами. - Когда протокол подписывали - его уже не было. Только табакерка.

Зарецкий повернулся к судье.

- Ваша честь, свидетель Смирнов подтвердил: подсвечник был. Значит, протокол был изменён. Я прошу признать протокол изъятия недействительным, а все доказательства, полученные на его основе, - недопустимыми.

Прокурор попытался возражать, но его голос утонул в шуме. Судья стучал, стучал карандашом, требуя тишины. Наконец он поднялся.

- Суд удаляется для вынесения решения, - объявил он. - Объявляю перерыв на один час.

Он вышел. Зал взорвался голосами.

Час тянулся бесконечно.

Зарецкий сидел на скамье в коридоре, сцепив пальцы. Фома стоял у окна, смотрел на улицу, курил самокрутку за самокруткой. Рядом, на другом конце коридора, толпились родственники и знакомые подсудимого - кто-то молился, кто-то плакал, кто-то просто молчал, опустив голову.

Зарецкий думал о том, что сейчас происходит в кабинете судьи. Советуется ли он с прокурором? Звонит ли кому-то? Получает ли указания «сверху»? В Грандалинске ни одно решение не принималось без ведома Тетерина. И если Тетерин приказал посадить Фому - судья сделает всё, чтобы исполнить приказ. Даже если для этого придётся проигнорировать показания свидетеля.

Но была и другая возможность. Судья мог испугаться. Испугаться жалобы в судебную палату, испугаться скандала, испугаться того, что дело дойдёт до Москвы, до Плевако, до газет. В Грандалинске боялись огласки. Тетерин правил в тени - и любое вторжение света было для него опаснее, чем проигранное дело.

В этом была слабая надежда.

Когда судья вернулся, зал затих. Он сел, поправил очки, взял лист бумаги.

- Суд, выслушав стороны, допросив свидетелей и изучив материалы дела, постановляет:

В зале было слышно, как муха пролетит.

- Ввиду отсутствия прямых доказательств умысла подсудимого, наличия неустранимых сомнений в достоверности протокола изъятия, а также показаний свидетеля Смирнова, подтвердившего, что в протокол были внесены изменения, - суд считает обвинение в хранении заведомо краденого имущества недоказанным.

Фома схватился за сердце.

- Подсудимого Фому Сидорова из-под стражи освободить немедленно. Дело прекратить за отсутствием состава преступления.

Судья поднялся и вышел, не глядя на зал.

А в зале творилось что-то невообразимое. Фома рыдал, уткнувшись лицом в плечо какого-то мужика в тулупе. Женщины крестились и плакали одновременно. Мужчины хлопали друг друга по спинам, хотя многие из них ещё минуту назад не были знакомы. Зарецкий стоял у стены, смотрел на всё это и чувствовал странную пустоту. Он выиграл. Первое дело в Грандалинске. Первая победа. Но почему-то радости не было.