Анатолий Шигапов – Заступник 2.0 (страница 9)
Он знал, что это только начало. Что Тетерин не простит. Что за этой победой последует удар - может быть, завтра, может быть, через неделю, может быть, через месяц. Но он придёт. И нужно было быть готовым.
Фома подбежал к нему, схватил за руки.
- Барин! Барин! Спасибо! Век не забуду!
- Не надо, Фома. - Зарецкий мягко освободил руки. - Ты мне когда-то помог. Теперь я помог тебе. Мы квиты.
- Какие квиты? - Фома вытер глаза рукавом. - Я теперь ваш навек. Что скажете - сделаю. Хотите - буду у вас сторожем, хотите - помощником. А хотите - просто так буду. Потому что вы - заступник. Настоящий.
Зарецкий усмехнулся.
- Заступник? Громко сказано.
- А вы посмотрите на них, - Фома обвёл рукой зал. - Они тоже так думают.
Зарецкий посмотрел. Люди, которые ещё вчера косились на него, здоровались сухо и отводили глаза, теперь смотрели с надеждой. Они не подходили - боялись, наверное, или не знали, что сказать. Но они смотрели. И в их взглядах было то, чего Зарецкий не видел в Грандалинске ни разу за всё время.
Уважение. И надежда.
Вечером в конторе Зарецкого было людно.
Впервые за два месяца, что он жил в Грандалинске, в его маленькую комнату набилось столько народа, что негде было повернуться. Сидели на стульях, на подоконнике, на полу. Курили - дым стоял столбом. Пили чай из хозяйских чашек и своих кружек. Говорили наперебой, перебивая друг друга, смеялись, спорили.
Фома был в центре этого круга. Он сидел на почётном месте - на единственном мягком стуле, который Зарецкий притащил из своей комнаты, - и рассказывал. Рассказывал, как его посадили, как допрашивали, как он боялся, что сгниёт в тюрьме. А потом появился Зарецкий - и всё изменилось.
- Он, батюшка, как начал в суде говорить! - Фома размахивал руками, изображая то прокурора, то судью, то самого Зарецкого. - Он им: «Господин помощник пристава, а почему у вас чернила разные?» А тот: «Не знаю». А он: «А почему у вас подпись писаря под текстом, а не под графой?» А тот молчит. А он: «Вы протокол фальсифицировали, господин хороший!» И все ахнули!
Зарецкий сидел в углу, пил чай и слушал. Ему было неловко - он не любил, когда его хвалили в лицо. Но он понимал, что это нужно. Не ему - людям. Им нужно было верить, что справедливость существует. Что есть кто-то, кто не побоится встать против системы. Что они не одни.
- А что теперь, Фома? - спросил кто-то из толпы. - Ты к нему в помощники пойдёшь?
- А то! - Фома стукнул кулаком по столу. - Теперь я его человек. Буду и клиентов приводить, и свидетелей искать, и сплетни собирать. Я всех знаю, все меня знают. А он - голова. У него - образование. Вместе мы - сила.
- Сила! - подхватили в толпе.
Зарецкий поставил чашку и поднялся.
- Люди добрые, - сказал он, и голос его перекрыл шум. - Я рад, что Фома на свободе. Я рад, что вы пришли. Но давайте договоримся сразу. Я адвокат. Я берусь за дела, которые кажутся безнадёжными. Я не беру денег с тех, у кого их нет. Но я не волшебник. Я не могу выиграть все дела. Я не могу защитить всех. Я могу только попытаться.
- А мы больше и не просим! - крикнул кто-то. - Только попробуйте!
- Я попробую, - сказал Зарецкий. - Но и вы мне помогите. Если знаете, что кого-то обижают - говорите. Если знаете, что свидетеля запугивают - говорите. Если знаете, что документы подделаны - говорите. Молчание - наш главный враг. Не молчите.
Толпа загудела. Кто-то кивал, кто-то крестился, кто-то просто смотрел на него с тем же выражением надежды, которое он видел в зале суда.
Когда все разошлись, Зарецкий остался один. Фома ушёл последним, но перед уходом задержался в дверях.
- Барин, - сказал он тихо. - Вы знаете, что они теперь на вас зуб имеют?
- Знаю.
- Они не успокоятся. Сегодня вы им помешали. Завтра они придумают, как навредить.
- Пусть придумывают, - ответил Зарецкий. - Я готов.
- Дай-то Бог, - Фома перекрестился на икону в углу. - Дай-то Бог.
Он ушёл. Зарецкий сел за стол, зажёг свечу, достал тетрадь.
Он закрыл тетрадь, задул свечу и долго сидел в темноте, глядя на печные угли. Они догорали, тлели, изредка вспыхивали коротким ярким огнём. Как надежда. Маленькая, но живучая.
Где-то в центре города, в большом каменном доме на Соборной площади, Владимир Павлович Тетерин читал донесение. Его секретарь, молодой человек с бегающими глазами, стоял у двери и ждал.
- Оправдали, - сказал Тетерин, откладывая бумагу. - Старьёвщика. Этого... как его?
- Сидорова, ваше превосходительство.
- Сидорова. А кто защищал?
- Зарецкий. Тот самый, из Москвы. Ученик Плевако.
Тетерин помолчал. Потом усмехнулся - невесело, скорее, удивлённо.
- Ученик, говоришь... - Он встал, подошёл к окну. За окном темнел Грандалинск - редкие фонари, пустынные улицы, чёрные провалы переулков. - Что ж, посмотрим, чей ученик сильнее.
Он повернулся к секретарю.
- Приготовь бумаги по купцу Самсонову. Тому, что лавку не отдаёт. И пригласи ко мне завтра утром прокурора Ржевского. Поговорить надо.
- Слушаюсь.
- И ещё. Пусть за новым адвокатом присмотрят. Кто к нему ходит, о чём говорит, какие бумаги носит. Всё докладывать.
- Слушаюсь, ваше превосходительство.
Тетерин отвернулся к окну. Секретарь бесшумно вышел. В комнате стало тихо. Только часы на стене тикали - маятник отмерял секунды, минуты, часы. Время, которого у Тетерина было много. И времени, которого у Зарецкого почти не оставалось.
Глава 3. Имя Тетерина
История с Фомой облетела Грандалинск за неделю.
Сначала о ней говорили на Восточном околотке - там, где жил сам Фома, где стояла его лавка, где люди знали его как своего, не чужого. Потом слух перекинулся на Западную слободу, где новости вообще распространялись медленно - улицы кривые, фонарей нет, люди живут замкнуто. Но и туда добрались. Потом - на центр. На Соборную площадь, в управу, в суд, в полицейское управление. И везде шептались: «Московский адвокат оправдал старьёвщика. Нашёл ошибку в протоколе. Вызвал понятых. Судья испугался и выпустил».
Кто-то крестился, услышав эту новость: «Слава тебе Господи, хоть один правдивый человек появился». Кто-то усмехался: «Подумаешь, старьёвщика оправдал. Велика важность. Пусть попробует с кем потяжелее сладить». Кто-то молчал и ждал - что будет дальше.
Зарецкий не ждал. Он работал.
После дела Фомы клиенты пошли. Не потоком, конечно, не рекой - ручейком, тонким, но живым. Приходили по одному, по два в день, иногда - семьями. Жаловались на соседей, на домовладельцев, на полицию. Приносили бумаги - квитанции, расписки, договоры, повестки. Просили: «Посмотрите, барин, может, что можно сделать?» Зарецкий смотрел. И часто отвечал: «Ничего нельзя. Формально всё правильно. Тяжба безнадёжна». Люди уходили, опустив головы. А он сидел и думал: сколько ещё таких безнадёжных дел? И сколько людей, которые уходят, потому что некому им помочь?
Но было и другое. Иногда - редко, но было - он находил зацепку. Маленькую, почти незаметную, которая могла перевернуть дело. И тогда он садился за стол, доставал бумагу, писал жалобу, ходатайство, иск. И люди, уходившие от него с опущенными головами, возвращались с надеждой.
Так прошёл месяц.
Апрель в Грандалинске выдался холодным, даже злым. Снег растаял только к середине месяца, да и то не везде - в оврагах и под заборами он лежал до мая, грязный, чёрный, как старая вата. Дороги развезло так, что ни пройти ни проехать. Зарецкий ходил в сапогах до колен и каждый вечер оттирал их от грязи, ругаясь сквозь зубы.
Контора его стала узнаваемой. Не вывеской - вывески по-прежнему не было, - а тем, что у крыльца всегда стояли люди. Кто-то ждал очереди, кто-то просто так, поболтать, кто-то приносил Фоме - тот теперь почти постоянно торчал у Зарецкого, помогая с бумагами и разговорами. Крыльцо было старым, покосившимся, и под тяжестью людских ног оно ещё больше оседало в землю. Зарецкий обещал починить - всё руки не доходили.
И вот в один из таких апрельских дней, когда небо было серым, а воздух сырым и тяжёлым, у крыльца остановился экипаж.
Это был не простой экипаж. Не извозчичья пролётка, не крестьянские сани, переделанные на колёса, а настоящий, городской, с лакированными дверцами, кожаным верхом и кучером в форменной одежде. Такие экипажи в Грандалинске были только у самых богатых купцов и у чиновников не ниже пятого класса. Зарецкий, услышав цокот копыт и скрип колёс, выглянул в окно и нахмурился.
Из экипажа вышел мужчина.
Он был лет пятидесяти, коренастый, с окладистой седеющей бородой и умными, цепкими глазами. Одет - в дорогое драповое пальто, которое, несмотря на грязь, оставалось чистым. В руках - трость с серебряным набалдашником. Он осмотрелся - окинул взглядом грязную улицу, покосившиеся заборы, толпу у крыльца - и, поморщившись, направился к двери.
Фома, сидевший на скамейке, вскочил.
- Вы к кому, господин?
- К адвокату Зарецкому, - ответил мужчина. - Доложите. Купец Самсонов.
Фома юркнул в контору.
- Барин, там купец какой-то. Самсонов. На экипаже приехал. Богатый, видать.