Анатолий Шигапов – Заступник 2.0 (страница 3)
Зарецкий смотрел на него и думал. Комаров не был плохим человеком. Он был сломленным. Система, которая правила Грандалинском, перемалывала людей, и он был одним из тех, кого перемололо. Не убило, нет - оставило жить, но без воли, без надежды, без веры в то, что можно изменить хоть что-то.
- Спасибо за предупреждение, - сказал Зарецкий. - Но я не собираюсь сдаваться.
- Зря, - Комаров покачал головой. - Совсем зря.
Он развернулся и пошёл. Быстро, почти бегом, словно боялся, что их разговор кто-то увидит. Зарецкий смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за поворотом. Потом достал тетрадь - ту самую, московскую, с записями уроков, - и записал:
Он закрыл тетрадь, спрятал в карман и пошёл домой. В контору. Ждать. Потому что другого выхода не было.
Он появился на третьей неделе.
Это был вечер, начало марта. Снег почти стаял, улицы превратились в реки жидкой грязи, и ходить по ним было мукой - сапоги вязли по щиколотку, а отмывать их приходилось каждый раз по возвращении домой. Зарецкий сидел в конторе при свече, перечитывал «Судебные уставы» - уже в сотый раз, наверное, - когда в дверь постучали.
Стук был не громким, но настойчивым. Короткая серия - три удара, пауза, ещё три. Так стучат люди, которые боятся, что им не откроют. Зарецкий встал, подошёл к двери, отодвинул засов.
На пороге стоял старик.
Он был невысоким, сутулым, в драном тулупе, подпоясанном верёвкой, и заячьем треухе, сдвинутом на затылок. Лицо его было покрыто сетью мелких морщин, нос - красным, распухшим, как у всех, кто много лет работает на улице в любую погоду. Глаза - маленькие, блёклые, но живые. В них читалась тревога, но не та тревога, которая бывает у человека, попавшего в беду в первый раз, а та, которая бывает у человека, привыкшего к беде, но всё ещё способного бояться.
Зарецкий узнал его не сразу. Только через несколько секунд, когда старик шагнул в полосу света, он понял: это же Фома. Тот самый Фома, старьёвщик с Восточного околотка, который помогал ему в Москве. Который знал всех и вся. Который одолжил ему сто рублей, когда у Зарецкого не было денег на свидетеля Герасима. Который пришёл проводить его на вокзал, сунул в карман сухари и рубль.
- Фома? - Зарецкий шагнул навстречу. - Ты как здесь?
- Здравствуйте, барин, - старьёвщик переступил порог, оглянулся на улицу, словно боялся погони. - Я, барин, теперь здесь живу. Перебрался. В Москве оставаться не мог.
- Что случилось?
- Долго рассказывать. - Фома снял треух, провёл пятернёй по редким седым волосам. - Вы, барин, не знали, а после вашего отъезда... после того, как я вам деньги дал... Тетерин - тот самый, что в Москве? - узнал, что я вам помогал. На меня донесли. Полиция стала ходить, проверять. Сказали: или сворачивай лавку, или посадим за скупку краденого. Я и свернул. Продал, что мог, остальное бросил. И сюда, в Грандалинск. Думал, здесь отдохну, тишина...
- И что?
- А здесь, барин, то же самое. - Фома горько усмехнулся. - Только хуже. Здесь этот, как его... - он понизил голос до шёпота. - Тетерин. Тот самый. Из Москвы. Я не знал, что он отсюда родом. Только приехал, устроился - и вдруг полиция снова. Говорят: ты, Фома, известный человек, в Москве нехорошие дела имел. Мы за тобой присматриваем. И вчера...
- Что вчера?
- Вчера меня обвинили в краже, барин. - Фома полез за пазуху и вытащил сложенный вчетверо лист бумаги. - Вот, повестка в суд. Нашли у меня в лавке вещь - серебряную табакерку. Говорят, краденая. А я её честно купил. У одного парня, он часто ко мне ходил, приносил что придётся. Я ему - рубль, он мне - табакерку. И всё. А теперь - кража. Суд через три дня.
Зарецкий взял повестку, развернул. Всё было оформлено по форме - гербовая бумага, печать, подпись судебного пристава. Основание обвинения: «хранение заведомо краденого имущества».
- А парень тот где?
- Исчез, барин. Как сквозь землю провалился. Я его искал, по всему околотку - нигде нет. Говорят, его в полицию забрали. А может, и того хуже.
- Документы у тебя есть? Расписка, что купил?
- Есть, барин. - Фома снова полез за пазуху и вытащил смятый, засаленный клочок бумаги. - Вот. Только полиция говорит, что расписка ничего не стоит. Что я сам мог написать.
Зарецкий взял бумагу, развернул. Корявым, малограмотным почерком было написано: «Я, Петров Семён, продал Фоме Сидорову табакерку серебряную за один рубль. Деньги получил сполна. Обязуюсь, что вещь не краденая». Подпись - неразборчивая, как и всё остальное.
- Почерк не твой, - сказал Зарецкий.
- Не мой, барин. Я писать едва умею. Это парень писал, тот самый. При мне. А потом расписался.
- А свидетели?
- Никого не было. Один я.
Зарецкий сел на стул, положил обе бумаги на стол. Дело было плохое. Расписка без свидетелей в суде почти ничего не стоила. А продавец исчез - значит, не подтвердит. Полиция, скорее всего, даже не пыталась его искать - зачем, если есть готовый обвиняемый?
Но было в этой истории что-то, что заставляло его сомневаться в обвинении. Фома не был вором. Он был старьёвщиком, каких много на окраинах - берут всё, не спрашивая, потому что спрашивать некогда. И если он говорит, что купил честно, - скорее всего, так и есть. Зарецкий знал Фому два года. За это время старьёвщик ни разу не дал ему повода усомниться в своей честности. Даже когда одолжил деньги - не потребовал расписки, не напоминал, не жаловался.
- Кто тебя обвиняет? - спросил Зарецкий. - Конкретно?
Фома оглянулся на дверь - она была закрыта, но привычка оглядываться, видимо, осталась с Москвы.
- Полиция, барин. Но, говорят, за этим... он. - Фома понизил голос так, что Зарецкому пришлось наклониться. - Тот, кого не называют. Ему не нравится, что я когда-то вам помогал. И что я здесь, в Грандалинске, снова. Он узнал. Теперь решил наказать. Чтобы другим неповадно было.
Зарецкий почувковал, как холод пробежал по спине. Значит, его уже заметили. Уже начали давить. Не на него прямо - на тех, кто рядом. На Фому. На того, кто когда-то одолжил ему сто рублей. Тетерин не забывал обид. Тетерин наказывал. И наказывал так, чтобы другие видели и боялись.
- Я возьмусь за твоё дело, Фома, - сказал Зарецкий. - Бесплатно. Как ты когда-то мне помог - так и я тебе помогу.
- Спасибо, барин. - Фома низко поклонился. - Только вы осторожнее. Они не остановятся. Если вы им помешаете - они и до вас доберутся.
- Я знаю.
Фома ушёл. Оставил на столе повестку и расписку. Зарецкий долго сидел, глядя на эти бумаги. Потом зажёг ещё одну свечу - так, чтобы было светлее, - и начал разбирать дело по частям.
В расписке было что-то не так. Что-то, что он не мог уловить, но чувствовал. Бумага. Чернила. Почерк. Или не в расписке - в том, как полиция оформила обвинение. Слишком быстро. Слишком гладко. Слишком мало улик для такого серьёзного обвинения.
Он достал тетрадь и начал писать:
Он перечитал написанное и дописал внизу:
Он задул свечу. В комнате стало темно. Только угли в печке светились тёплым, красноватым светом. Зарецкий смотрел на них и думал. О Фоме. О Тетерине. О том, что война началась - не тогда, когда он сел в поезд на Курском вокзале, а сейчас. В этой маленькой конторе на Восточном околотке. С этого первого дела.
Он усмехнулся в темноте.
- Ну что ж, - сказал он тихо. - Посмотрим, чья возьмёт.
На следующее утро Зарецкий встал до рассвета.
Он не спал почти всю ночь - ворочался, думал, перебирал в голове детали дела Фомы. Что-то не давало покоя, какая-то мелочь, которая ускользала, как только он пытался её ухватить. Он зажёг свечу ещё затемно, сел за стол, перечитал расписку - в десятый, наверное, раз. Бумага была обычной, дешёвой, из тех, что продаются в любом писчебумажном магазине. Чернила - синие, тоже обычные. Почерк - небрежный, торопливый, как будто человек писал и торопился закончить. Подпись - неразборчивая, несколько загогулин, которые могли означать что угодно.
Но была одна деталь, которую он заметил только сейчас, при утреннем свете, когда свеча уже не нужна, а солнце ещё не взошло. В углу расписки, почти у самого края, стояла маленькая буква - «П». Не подпись, нет, просто буква, выведенная тем же почерком, что и весь текст, но отдельно, как будто человек, написавший расписку, хотел что-то обозначить и забыл дописать.
Что значит «П»? Имя? Фамилия? Номер?
Зарецкий перевернул бумагу - на обороте ничего не было. Тогда он взял повестку в суд, которую принёс Фома. Гербовая бумага, печать, подпись пристава. Всё чин-чинарём. Но и здесь была странность: дата составления протокола об изъятии табакерки значилась пятнадцатым марта, а дата обыска в лавке Фомы - тринадцатым. То есть обыск провели раньше, чем составили протокол. Так не бывает. Протокол пишут в момент изъятия, а не через два дня. Если, конечно, всё делают по закону.