Анатолий Шигапов – Заступник 2.0 (страница 2)

Он снял комнату в доме вдовы Травиной - той самой, у которой квартировал с первого дня. Дом стоял на отшибе, у самого леса, окружённый чахлым садом. Вдова Травина, пожилая женщина с усталым, но добрым лицом и аккуратно уложенными седыми волосами, смотрела на него с тревогой.

- Александр Александрович, вы тут контору открываете? - спросила она, подавая чай.

- Открываю, Аграфена Ивановна.

- А кто к вам ходить-то будет? У нас народ бедный. Денег нет.

- Я буду бесплатно брать. За тех, у кого нет денег - бесплатно.

- Бесплатно... - она покачала головой. - А на что жить-то?

- На что-нибудь да найдётся. - Он улыбнулся. - Не пропаду.

Она вздохнула, но спорить не стала. Чужой человек, приезжий, - что с него взять? Сделает по-своему, обожжётся и уедет обратно в Москву, к своему знаменитому Плевако. Так думали многие. Так говорили соседи, когда узнали, что на Восточном околотке открывается адвокатская контора. «Приезжий». «Московский выскочка». «Проживёт месяц-другой и уедет». «Нечего ему у нас делать».

Комнату, которую он отвёл под контору, вдове Травиной пришлось освободить от хлама: старый сундук, сломанный стул, груда тряпья, которую покойный муж собирал, но так и не использовал. Зарецкий сам вынес всё на помойку, вымел пол, вымыл окна. Печку протопил, чтобы высушить стены. Стол поставил - простой, деревянный, крытый клеёнкой, купленный за полтинник на толкучке. Два стула - один для него, второй для клиента. На стене - диплом в рамке и удостоверение помощника присяжного поверенного. Всё.

Вывески он делать не стал. Во-первых, денег не было - вывеска стоила три рубля, а у него после переезда оставалось восемнадцать с полтиной на всё про всё. Во-вторых, в Восточной слободе вывеска всё равно не привлекла бы клиентов. Люди здесь читали плохо, а грамотных среди них было немного. Сарафанное радио работало лучше любой вывески: кто кому помог, кто кому посоветовал, кого куда направили. Только нужно было, чтобы появился первый клиент. Первая победа. Первая история, которую будут пересказывать соседям.

Первые две недели в контору никто не пришёл.

Зарецкий сидел за столом, перебирал бумаги, которые привёз из Москвы: копии дел, выписки из законов, старые номера «Судебного вестника», несколько книг - Уложение о наказаниях, Судебные уставы, комментарии Таганцева. Иногда он выходил на крыльцо, стоял, курил (хотя бросил ещё в Москве, но здесь, от безделья, начал снова), смотрел на пустынную улицу.

Улица была грязной. Снег, выпавший в феврале, уже подтаял, превратившись в жидкую кашу. По краям дороги чернели ледяные корки, в которые вмерзли окурки, прошлогодние листья и собачий помёт. Дома стояли вплотную друг к другу, подпирая плечами, - деревянные, серые, с облупившейся краской. Кое-где окна были забиты фанерой - значит, жильцы съехали, не выдержав налогов или выселения. Кое-где - наоборот, горел свет, слышались голоса, детский плач, лай собак. Жизнь теплилась, но теплилась как-то уныло, без надежды.

Соседи косились на него. Дворник Игнат, мужик с окладистой бородой и вечно красным носом, проходя мимо, отворачивался. Лавочник с угла, Григорий Ефимович, мелкий торговец бакалеей, здоровался, но сухо - так здороваются с человеком, которого не хотят знать, но боятся обидеть. Женщины, выходившие на крыльцо с вёдрами или коромыслами, кидали быстрые взгляды и тут же отводили глаза. Чужой. Приезжий. Адвокат - тоже чужой, потому что в Грандалинске адвокаты служили не людям, а деньгам. А у кого здесь есть деньги?

Он не унывал. Он помнил, как начинал у Плевако - тоже без жалованья, тоже в тесной каморке, тоже в неизвестности. Разница была только в том, что тогда над ним был учитель, который в любой момент мог подсказать, предостеречь, а иногда и прикрикнуть, чтобы не зарывался. Теперь он был сам по себе. И это было страшно. И это было правильно.

Однажды, в конце второй недели, он сидел в конторе при свече, разбирая бумаги по делу, которого ещё не было, - просто чтобы занять руки и голову. Вдруг дверь скрипнула. Он поднял голову.

На пороге стояла женщина.

О нём говорили.

Не вслух - шёпотом. На кухнях, в чайных, в очередях за керосином, на базаре, где старухи торговали солёными огурцами и вяленой рыбой. Языки работали быстрее, чем ноги - и через три дня после того, как Зарецкий повесил на стену диплом, весь Восточный околоток знал, что в доме вдовы Травиной поселился адвокат. Московский. Ученик того самого Плевако. Берёт бесплатно, говорят. А с чего бы это? Наверное, нечисто. А может, от наших? От того, кого не называют? Подослали?

- Я вам говорю, Марья Ивановна, - шептала толстая мещанка в платке своей соседке у колодца, - он из Москвы приехал. Из самой Москвы! Такие просто так не приезжают. Им там, в Москве, и без нас есть чем заняться.

- А может, он и правда помогать хочет? - робко возражала соседка.

- Помогать? Ха! - мещанка сплюнула. - Кто ж нынче бескорыстно помогает? Все за рубль. А этот - бесплатно. Вот я и говорю: нечисто.

- Оставьте вы её, - вмешалась третья, постарше. - Человек не хуже нас с вами. Приехал, работать хочет. Нашёл бы в центре место, если б корысть имел. А он вон к нам пошёл, на окраину. Значит, для нас старается.

- Для нас! - мещанка всплеснула руками. - А кто мы? Голь перекатная. Что с нас взять? Он не для нас старается - он против наших старается. Глаз свой московский привёз, чтобы высматривать, кому что не так.

Споры тянулись часами. Сходились и расходились, как волны. Кто-то уже готов был идти к нему с бедой, кто-то - пустить слух, что он вор. Истина была где-то посередине, но истина в Грандалинске никого не интересовала. Здесь интересовались страхом.

В чайной на углу Восточной и Сенной собирались по вечерам. Пили чай из блюдец, с прикуской - кто с сахаром, кто с баранками, кто просто так. Курили махорку. И говорили. О новом адвокате говорили чаще всего.

- А я слышал, - начал тощий мужчина в картузе, - что он у самого Плевако учился. Тот, говорят, любого мог оправдать. И убийцу, и вора. Даже раскольников оправдывал, хотя те веры не нашей.

- Ну и что? - хмыкнул другой, потолще. - Плевако - в Москве. А мы где? В Грандалинске. У нас свои законы.

- Законы одни для всех, - тихо заметил кто-то из угла.

- Одни для всех, да не для всех одинаково. Ты вот попробуй с нашим... - он не договорил, оглянулся и понизил голос до шёпота. - С нашим хозяином потягаться. Чем тебе Плевако поможет? Ничем. Потому что здесь не Москва. Здесь всё схвачено.

В чайной стало тихо. Каждый думал о своём. Каждый вспоминал - кого выселили, у кого лавку отняли, кого на фабрике расчётными обманули. И каждый знал, кто за этим стоит. Но вслух не произносили.

Зарецкий знал об этих разговорах. Ему передавали - кто из соседей, кто из лавочников, кто просто останавливал на улице и шептал: «Барин, вы осторожнее. У нас тут не любят чужих». Он кивал, благодарил и шёл дальше. Чужой. Да, он был чужим. Но он не собирался оставаться чужим навсегда.

Однажды, возвращаясь из центра, где он подавал очередное прошение о лицензии (ему всё ещё отказывали, находя всё новые формальные причины), он столкнулся на улице с молодым человеком. Тот стоял у забора, курил и смотрел на него в упор.

- Вы Зарецкий? - спросил молодой человек.

- Да.

- Адвокат?

- Адвокат.

Молодой человек выбросил папиросу, растоптал сапогом и протянул руку:

- Степан Петрович Комаров. Помощник присяжного поверенного, - он усмехнулся. - Местный.

Зарецкий пожал руку. Ладонь была холодная, сухая, пальцы длинные, как у пианиста. Комаров был молод - лет двадцати пяти, не больше, - но выглядел старше. В его лице, бледном, с мелкими морщинами у глаз, с опущенными уголками губ, читалась усталость. Та самая усталость, которая появляется у людей, давно сдавшихся, но продолжающих делать вид, что они всё ещё борются.

- Я слышал о вас, - сказал Комаров, оглядываясь. - Вы тот самый, из Москвы. Ученик Плевако.

- Был учеником, - поправил Зарецкий. - Теперь сам по себе.

- Сам по себе здесь не выживают, - усмехнулся Комаров. - Вы, наверное, ещё не поняли, куда попали. В Грандалинске всё решает один человек. Не называю имени - вы и так знаете. Если он захочет, ваша контора закроется завтра. Если захочет - вы уедете отсюда на своём горбу. Если захочет - вы исчезнете, как исчезали другие.

- Зачем вы мне это говорите?

- Потому что я пытался. Тоже. Пять лет назад. Открыл контору в Западной слободе, думал помогать людям. Проиграл три дела подряд. Не потому, что плохо готовился - потому что судьи уже знали решение. Потому что свидетели боялись говорить. Потому что тот, кого не называют, сильнее закона. Я сдался. Теперь работаю на него. Веду его мелкие дела, получаю жалованье и молчу.

- И много у него дел?

- У него? - Комаров усмехнулся. - У него все дела. Весь город - его дело. Вы думаете, я не знаю, каково это - хотеть помогать и не мочь? Я знаю. Я каждую ночь не спал, когда начинал. Думал: вот завтра выиграю - и всё изменится. Не выиграл. Ни одного дела. Три проигрыша подряд - и меня вышвырнули из конторы, потому что платить за аренду было нечем. Я пошёл к нему. Поклонился. Сказал: возьмите, буду работать. Он взял. С тех пор я - его человек. И вы, если будете умны, тоже придёте. Рано или поздно. Потому что иначе - никак.