Анатолий Шигапов – Велес. Две жизни, девять хвостов и мороженное (страница 3)

– Тш-ш-ш, – донёсся голос Ивана. – Это мотор. Не бойся.

Не бойся? Легко ему говорить. Он сидит где-то там, наверху, а я заперт в пластиковой коробке, и подо мной ревёт дракон. Я забился в угол переноски, свернулся клубком и решил, что если мне суждено погибнуть, то хотя бы с достоинством.

Чудовище дёрнулось. Я вцепился когтями в дно, но меня всё равно бросило вперёд, потом назад, потом в сторону. Переноска заскользила по сиденью – я почувствовал, как она ударилась о что-то мягкое и остановилась. Иван что-то сказал, но я не разобрал. Все звуки смешались в один сплошной гул.

А потом мы поехали.

Это было не похоже ни на что, что я испытывал раньше. Мир за пластиковыми стенками превратился в сплошной поток звуков и вибраций. Меня бросало из стороны в сторону, подбрасывало, опускало. Я пытался найти точку опоры, но её не было. Мои лапы скользили, когти царапали пластик, я снова и снова падал на бок.

Я закрыл глаза. Может быть, если не видеть этого кошмара, он исчезнет? Не исчез. Вибрация стала только сильнее. Я чувствовал, как переноска дрожит вместе с машиной, как эта дрожь проникает в мои кости, в мою голову, в мой желудок. Меня начало подташнивать. Я никогда раньше не знал, что такое тошнота, но сейчас понял: это когда весь мир внутри тебя переворачивается, и ты хочешь, чтобы он остановился.

Запахи тоже изменились. Через вентиляционные отверстия просачивались новые, незнакомые: горячий металл, разогретый пластик, что-то сладкое и одновременно противное – наверное, освежитель воздуха, который Иван повесил в салоне. Я зажал нос лапой, но запахи всё равно проникали, смешивались, вызывали головокружение.

Я попытался вспомнить, что говорила мать. Она рассказывала, что котята покидают дом, когда приходит их человек. Она говорила, что это нормально, что так устроен мир. Но она не говорила, что этот мир трясётся, ревёт и пахнет так, будто его облили бензином и подожгли. Наверное, она сама никогда не ездила в машине. Её мир заканчивался вольером и редкими прогулками по дому Гаррисона.

– Скоро приедем, – сказал Иван. Я услышал его сквозь шум, и почему-то мне стало чуть легче. Голос был рядом, совсем близко. Я почувствовал, как его рука легла на переноску, и вибрация чуть утихла. Он держал меня, прижимал к себе, и это было первое хорошее ощущение за всё время путешествия.

Я попробовал расслабиться. Не получилось. Каждый поворот, каждая кочка, каждый сигнал светофора – всё было новым и пугающим. Я пытался представить, где мы едем, но моё воображение рисовало только бесконечную дорогу, по которой мчит железный дракон, а я – его пленник, запертый в пластиковой темнице.

Сколько это продолжалось? Я не знал. Время в переноске текло иначе. Минуты казались часами, часы – вечностью. Я уже начал привыкать к тряске, когда она стала усиливаться. Машина, видимо, выехала на плохую дорогу. Меня подбросило так, что я ударился о крышку, потом о стенку, потом о дно.

Я не выдержал.

Сначала это был тихий, жалобный писк. Я сам удивился, что издал такой звук. Я – аристократ, сын чемпиона, гордый британский кот – пищу, как последний новорождённый. Но я не мог остановиться. Писк становился громче, настойчивее. Я звал мать. Я звал Гаррисона. Я звал кого угодно, кто мог бы остановить этот кошмар.

– Велес? – голос Ивана был обеспокоенным. – Ты чего?

Я не ответил, потому что не умею говорить по-человечьи. Я продолжал пищать. Мой писк перешёл в жалобный вой. Я царапал стенки переноски, пытаясь выбраться, найти выход, сбежать.

И тут произошло неожиданное.

Машина начала замедляться. Урчание мотора стихло. Тряска прекратилась. Мы остановились. Я слышал, как Иван вздохнул, как открылась дверца, как он вышел. Потом открылась задняя дверь, и переноску снова поставили на что-то твёрдое.

– Тихо, тихо, – сказал Иван. Я чувствовал, как его пальцы нащупывают замок переноски. – Сейчас, сейчас.

Замок щёлкнул. Крышка открылась.

Свет ударил в глаза. Я зажмурился, отпрянул назад, но куда там – меня уже взяли тёплые руки. Иван вытащил меня из переноски, и я оказался на свободе. Я дрожал всем телом, мои лапы болтались в воздухе, я пытался вырваться, но он держал крепко, не больно, но надёжно.

– Испугался, да? – сказал он. – Я дурак, надо было сразу догадаться.

Я не понял, что он имел в виду, но в следующую секунду он начал расстёгивать свою куртку. Она была тёмная, плотная, пахнущая чем-то мужским и надёжным. Он распахнул её, и я увидел под ней футболку, а под футболкой – живое, тёплое тело.

Иван засунул меня внутрь куртки.

Я оказался в тесном, тёмном, но невероятно тёплом пространстве. Моя спина прижалась к его груди, я чувствовал, как бьётся его сердце – ровно, спокойно, не как моё, которое колотилось где-то в горле. Мои лапы утопали в мягкой ткани футболки. Я попытался зарыться глубже, спрятаться от всего этого страшного мира.

Иван застегнул молнию, оставив снаружи только мою голову.

– Так лучше? – спросил он.

Я не ответил. Я просто сидел в его куртке, как в норке, и впервые за всё время перестал дрожать. Тепло разливалось по моему телу, прогоняя страх. Сердце Ивана стучало рядом, и этот ритм успокаивал лучше любых материнских вылизываний.

– Тогда поехали, – сказал он и пошёл обратно к водительскому месту.

Я сидел, высунув голову из куртки, и смотрел на мир. Мир изменился. Он больше не был враждебным пластиковым адом. Теперь он был огромным, светлым и… красивым, что ли?

Иван сел за руль, и машина снова заурчала. Но на этот раз урчание было не страшным. Оно отдавалось в его груди, в моей спине, и превращалось в низкое, уютное гудение, как у мамы, когда она мурлыкала перед сном.

Мы тронулись.

Я прищурился от света. Солнце стояло высоко, и его лучи падали прямо мне на морду, заставляя жмуриться и щурить нос. Я попытался спрятаться обратно в куртку, но любопытство оказалось сильнее. Я оставил нос снаружи и стал смотреть.

Вокруг мелькали деревья.

Я никогда не видел деревьев. Ну, то есть видел, конечно, но только в окно дома Гаррисона, и то мельком, когда он открывал шторы. А сейчас они были прямо передо мной, большие, зелёные, они проносились мимо с удивительной скоростью. Я провожал их глазами: ствол, ветки, листья – и всё исчезало, уступая место новому дереву, новому стволу, новым веткам.

Потом пошли дома. Не такие, как питомник, а высокие, разноцветные, с окнами, в которых мелькали тени. Потом снова деревья. Потом какие-то столбы с проводами, птицы на проводах, небо, которое меняло цвет от ярко-голубого до почти белого на горизонте.

Я вертел головой, пытаясь увидеть всё сразу, но успевал только ловить кусочки. Мир был огромен. Он не помещался в моей голове, не укладывался в те представления, которые я успел сформировать за девять недель жизни в питомнике. Там мир был маленьким – вольер, комната, дом Гаррисона, улица за окном. А здесь мир был бесконечным.

Я почувствовал, как Иван одной рукой держит руль, а другой придерживает меня через куртку. Его рука лежала на моей спине, тёплая, тяжёлая, и это прикосновение говорило: «Я здесь, я держу тебя, ты не упадёшь».

Я перестал вертеть головой. Я просто сидел, прижавшись к его груди, и смотрел вперёд, на дорогу, которая убегала из-под колёс. Деревья мелькали, дома мелькали, столбы мелькали, а я всё смотрел и смотрел, пока мои глаза не начали слипаться.

Тепло делало своё дело. Сердце Ивана стучало ровно и спокойно, как маятник. Машина покачивалась на поворотах, и это покачивание напоминало мне что-то давнее, почти забытое. Материнский бок. Дыхание братьев и сестёр, спящих рядом. Безопасность.

Я попытался бороться со сном. Я – аристократ, я должен быть начеку, я должен знать, куда меня везут. Но веки становились тяжелыми, как свинцовые. Свет сквозь них казался тёплым, оранжевым. Деревья превратились в зелёные пятна. Звуки стали далёкими, приглушёнными.

Последнее, что я помнил, – это как я уткнулся носом в воротник куртки Ивана и вдохнул его запах. Пот, стиральный порошок, кофе, и ещё что-то, чему у меня не было названия, но что я потом, много лет спустя, научился называть «домом». Запах человека, который меня взял.

Я уснул.

Глава 3. Улучшенка

Сон мой был глубоким и без сновидений. Впервые за последние часы – или дни? я потерял счёт времени – я не чувствовал ни тряски, ни страха, ни чужого запаха. Было только тепло. Глубокое, всепроникающее тепло, которое обволакивало меня со всех сторон, как мамин живот, но иначе. Это тепло пахло тканью, потом и тем особым запахом, который я уже начал узнавать – запахом Ивана.

Я спал, свернувшись клубком, уткнув нос в собственный хвост. Мои лапы подрагивали во сне – наверное, мне снилась дорога. Или погоня за игрушечной мышью в питомнике. Я уже не помнил. Помнил только, что было хорошо и спокойно, и что никакая сила не заставит меня открыть глаза.

Но сила нашлась. Это было солнце.

Оно пробилось сквозь мои веки, сначала розовым, потом оранжевым, потом ярко-белым светом, который невозможно было игнорировать. Я поморщился, попытался зарыться носом глубже в то, на чём лежал, но свет был везде. Он проникал сквозь шерсть, сквозь закрытые глаза, сквозь сам сон, настойчиво требуя моего внимания.

Я приоткрыл один глаз.

И сразу же зажмурился снова.

Свет был ослепительным. Он лился откуда-то сверху, сбоку, со всех сторон сразу. Я попробовал открыть глаза снова, но уже осторожнее, щурясь, как учила мать, когда мы впервые выходили из тёмного вольера в освещённую комнату.