Анатолий Шигапов – Велес. Две жизни, девять хвостов и мороженное (страница 2)

Отец никогда не обращал на нас внимания. Он проходил мимо, даже не поворачивая головы, и его запах – мужественный, резкий, с нотками победителя – оставался в воздухе ещё несколько минут. Мы, котята, замирали, когда он проходил. Даже Толстый брат переставал жевать. Это было благоговение. Или страх. Я до сих пор не решил.

– Он наш отец? – спросил я как-то у матери, когда она вылизывала мне ухо.

Она посмотрела на меня долгим взглядом и ответила:

– Он – твоя родословная, мальчик. Он – то, ради чего тебя будут покупать. Запомни это.

Я запомнил. Но тогда мне было важно другое: почему он нас не замечает? Почему не играет с нами, не учит охотиться, не защищает? Позже я понял: у аристократов свои правила. Отец сделал своё дело – дал нам кровь, окрас, форму ушей и длину хвоста. Всё остальное – не его забота.

Наши дни текли однообразно и счастливо. Мы ели, спали, играли, дрались, учились у матери уму-разуму. Она показывала нам, как правильно точить когти (о специальную доску, а не о лежанку, хотя доску мы игнорировали), как пользоваться лотком (это было сложно, но мы освоили), как умываться (языком, снизу вверх, тщательно). Она была строгой, но справедливой. Если кто-то из нас слишком больно кусал брата, она брала его за шкирку и оттаскивала в угол. Если кто-то отказывался от еды – она вылизывала его с таким усердием, что бедолага потом молил о пощаде.

А потом начали приходить чужие люди.

Первыми исчезли сёстры. Сначала Камелия. Пришла молодая пара, долго сюсюкала с ней, Гаррисон достал бумаги, и Камелию унесли в переноске. Я помню, как мать смотрела ей вслед. Её глаза были спокойны, но хвост дрогнул.

– Куда она? – спросил я.

– В свой дом, – ответила мать. – У каждого кота должен быть свой человек.

– А почему не у нас?

– Потому что здесь – питомник. Это не дом. Это место, откуда мы уходим.

Я не понял тогда. Но запомнил.

Потом исчезла Виолетта. Её взяла женщина с громким голосом, которая уже брала котят у Гаррисона раньше. Потом Арабелла. Её забрал мужчина с бородой, который долго мялся и спросил: «А она не будет бояться?» Гаррисон заверил, что не будет. Я думаю, он соврал. Арабелла боялась всего.

Потом исчезла Снежинка, та, что с белым пятнышком. За неё Гаррисон запросил больше денег, и её увёз человек в дорогой машине. Я смотрел, как переноска исчезает за дверью, и чувствовал, как внутри меня разрастается пустота. Нас было восемь. Стало четыре.

Сёстры ушли все до одной. Остались только мальчики.

Следующим ушёл Толстый брат, Маркиз. Его взял заводчик из другого города – для разведения. Гаррисон долго обсуждал с ним условия, показывал родословную, говорил о будущих помётах. Маркиза упаковали в переноску, и он даже не проснулся, когда его уносили. Я завидовал его спокойствию.

Потом Длинный брат, Блэкмор. Его взяла семья с детьми. Дети визжали от восторга, Блэкмор вырывался, но его засунули в переноску и унесли.

Потом Граф. Его долго никто не брал. Он был незаметным, и Гаррисон уже начал говорить, что оставит его себе. Но пришла пожилая женщина, посмотрела на Графа, и сказала: «Этот – мудрый. Мне нужен мудрый кот». Графа унесли.

Нас было восемь. Потом четыре. Потом два. Потом один.

Я остался.

Я остался один в огромном вольере, где раньше копошились восемь котят, а теперь только мать и я. Мать смотрела на меня с какой-то новой грустью, которой раньше не было. Она стала чаще меня вылизывать, чаще прижимать к себе.

– Ты особенный, – сказала она однажды. – Гаррисон готовит тебя к выставке. Ты должен стать звездой.

– А потом?

– А потом – свой дом. Свой человек.

– А ты?

– А я останусь здесь. Это моё место.

Я не хотел своего человека. Я хотел, чтобы все вернулись. Чтобы снова было шумно, тесно, чтобы кто-то наступал мне на хвост, а я отпихивал его лапой. Но мир не спрашивал, чего хочу я.

Гаррисон начал готовить меня к выставке. Это было изнурительно. Меня мыли специальным шампунем, который пах так, что у меня щипало в носу. Меня расчёсывали металлической щёткой, выдирая лишнюю шерсть. Меня учили стоять на столе, не двигаясь, пока Гаррисон водил вокруг меня руками. Меня кормили каким-то особенным паштетом, который был вкусным, но я отказывался есть из принципа.

– Ты должен быть в форме, – говорил Гаррисон, запихивая мне в рот кусочек. – Ты – шоу-класс, парень. Не подведи.

Я не знал, что значит «шоу-класс», но понял, что это важно. Потому что Гаррисон относился ко мне теперь иначе. Он не просто хватал меня холодными руками, он говорил со мной, смотрел в глаза, даже иногда чесал за ухом, когда думал, что никто не видит.

– Хороший мальчик, – бормотал он. – Красивый мальчик.

Я начинал привыкать к нему. Начинал даже доверять. Но где-то глубоко во мне жило предчувствие, что это ненадолго.

Выставка, на которую меня готовили, должна была быть в Москве. Гаррисон говорил по телефону о бронировании, о документах, о том, что «этот котёнок точно возьмёт приз». Я слушал и думал, что, может быть, Москва – это моё будущее. Может, я стану чемпионом, как отец. Может, у меня будут кубки.

Но судьба распорядилась иначе.

За три дня до выставки в дом пришёл человек. Я не слышал разговора – я спал на лежанке, свернувшись клубком. Но я почувствовал запах. Новый запах. Не такой, как у Гаррисона. Этот пах усталостью, кофе, бумагой и ещё чем-то… одиноким, что ли. Я приоткрыл глаз.

В комнату вошёл молодой мужчина. Высокий, темноволосый, с усталым лицом. Он был одет в простую куртку и джинсы, и он смотрел на меня. Не на мать, не на кубки, не на вольер. На меня.

– Это тот самый? – спросил он.

– Да, – ответил Гаррисон. – Лучший из помёта. Шоу-класс. Я его на выставку хотел, но… – он вздохнул. – Ладно, если тебе нужен кот, бери. Другу отдам.

Я навострил уши. Другу? Этот усталый человек – друг Гаррисона? Они были непохожи. Гаррисон – шумный, деловой, пахнущий табаком и успехом. Этот – тихий, словно потухший.

Человек подошёл к вольеру и наклонился. Я смотрел на него снизу вверх. Он протянул руку. Я не зашипел. Я втянул носом его запах и почуял что-то странное. Он пах домом. Не питомником, не выставкой, а домом. Местом, где можно спать, где никто не тыкает тебя холодными пальцами, где есть своя территория.

– Можно? – спросил он у Гаррисона.

– Бери.

Человек открыл дверцу вольера и осторожно, почти благоговейно, взял меня на руки. Я впервые был так высоко – выше, чем когда меня поднимал Гаррисон. Я смотрел на мир с высоты человеческих плеч, и мир казался огромным.

– Как его зовут? – спросил человек.

– Мы его не называли ещё, – сказал Гаррисон. – Ждали результатов выставки. Хотели дать победную кличку.

Человек посмотрел на меня. Я посмотрел на него.

– Велес, – сказал он вдруг. – Будет Велес.

– Почему Велес? – удивился Гаррисон.

– Славянский бог. Скотий бог. Покровитель домашнего скота и… – он усмехнулся, – вообще всего, что движется.

Я не понял, что такое «скотий бог», но слово мне понравилось. Велес. Твёрдое, звучное. С достоинством.

– Ладно, – кивнул Гаррисон. – Велес так Велес. Только ты с ним аккуратно, Иван. Он у меня шоу-класс, аристократ. К нему подход нужен.

– Найду подход, – ответил Иван.

Он убрал меня в переноску. Я не сопротивлялся. Впервые в жизни я не хотел сопротивляться. Я только оглянулся на мать. Она стояла в вольере, смотрела на меня, и её глаза были спокойны. Она слегка прищурилась – это был её способ сказать «прощай, будь счастлив».

Я ответил ей таким же прищуром.

Глава 2. Коробка, тряска и тёплая куртка

Первое, что я осознал, когда мы вышли из дома Гаррисона, – это воздух. Он был другим. Не тем спертым, пахнущим кормом и кошачьей шерстью воздухом питомника, а настоящим, живым, огромным. Он дул откуда-то сбоку, касался моей морды через дырочки в переноске, и я втягивал его с ужасом и восторгом одновременно. В нём было столько всего! Бензин – резкий, химический, от которого хотелось чихать. Трава – зелёный, свежий запах, которого я никогда не знал. Дым – горький, далёкий. И ещё сотни, тысячи других, которые у меня не было названий, но которые въедались в память навсегда.

Переноска качалась в такт шагам Ивана. Я пытался удержать равновесие, цепляясь когтями за пластиковое дно, но каждый шаг отбрасывал меня то вперёд, то назад. Я решил, что это самое ужасное испытание в моей жизни. Я ошибался. Самое ужасное было впереди.

– Ничего, маленький, – услышал я голос Ивана. Он звучал приглушённо, через пластик, но я различал интонацию – он пытался меня успокоить. – Сейчас сядем в машину, и поедем.

Машина. Я не знал, что это такое. Я слышал это слово от Гаррисона, когда он говорил по телефону: «Машина сломалась», «На машине доберусь». Но что это за зверь, я не представлял. Теперь я узнал.

Иван остановился. Я услышал какой-то щелчок, потом скрип, и меня поставили на твёрдую поверхность. Переноска перестала качаться. Я замер, прислушиваясь. Вокруг было тихо, но эта тишина была не домашней, не уютной. Она была чужой, напряжённой.

– Ну, поехали, – сказал Иван, и в тот же миг что-то громко заурчало прямо подо мной.

Я подпрыгнул, ударился головой о крышку переноски и зашипел. Урчание было низким, вибрирующим, оно проходило сквозь пластик, сквозь мои лапы, сквозь всё моё тело. Это был не живой звук. Это было чудовище. Металлическое чудовище, которое дышало огнём и дрожало от нетерпения.