Анатолий Шигапов – Велес. Две жизни, девять хвостов и мороженное (страница 1)

Анатолий Шигапов

Велес. Две жизни, девять хвостов и мороженное

Посвящается, Любе.

Той, кто приносила сметану, заботилась обо мне и называла меня «Принц».

Той, кто переживала за меня, когда думала, что я сплю, и всегда гладила, когда я подходил.

Ты ушла, но запах твой остался в моей памяти навсегда.

Сметану теперь я буду есть сам, но помнить тебя – буду всегда.

Твой Велес.

От автора

Эту книгу написал не я.

Ну, то есть формально – я. Сидел за компьютером, стучал по клавишам, правил запятые, мучился с диалогами. Но на самом деле всё это время рядом сидел серый кот с жёлтыми глазами и терпеливо ждал, когда я запишу то, что он мне надиктовывает.

Иногда он терял терпение и начинал орать. Тогда я откладывал клавиатуру, шёл на кухню, открывал холодильник, доставал мороженое. Мы ели его вместе – я откусывал вафлю, он орал, я давал ему кусочек. Ритуал был нерушим. Потом он садился мне на колени, мурлыкал, и мы продолжали.

Если вы ждёте от этой книги глубокого философского трактата о смысле жизни – не ждите. Здесь нет никакого смысла, кроме одного: кот. И человек. И сметана. И мороженое. И перчатка, которую он драл когтями с такой яростью, что я боялся за свои пальцы. И Люба, которая приносила сметану и читала по вечерам, пока Велес спал у неё на коленях.

Эта книга – для неё. Для Любы. Для женщины, которая кормила кота сметаной и называла его «наш Принц». Для той, кого больше нет, но чей запах до сих пор живёт в памяти серого нахала, спящего сейчас на моей клавиатуре.

Я не знаю, как Велес отнёсся к тому, что я записал его историю. Наверное, он считает, что я всё переврал. Что я недостаточно ярко описал его охоту за воробьями, недостаточно эпично – битвы с перчаткой, недостаточно вкусно – мороженое. Возможно, он прав. Но я записал, как смог. Остальное пусть додумает читатель. Или сам кот, если захочет написать продолжение.

А я пока пойду открою холодильник. Мороженное стынет, а Велес уже орёт.

Глава 1. Гаррисон Виер и явление меня миру

Я не помню момента, когда я открыл глаза. Не потому, что это было слишком давно, а потому, что первые недели жизни – это сплошной туман, состоящий из тепла, молока и толкотни. Говорят, люди помнят себя с трёх, четырёх лет. Я – с трёх недель. И то только потому, что мне пришлось бороться за место у самого вкусного соска, а такие унижения забывать не положено аристократу.

Всё началось с того, что я был. Просто был – маленький, мокрый, слепой и страшно возмущённый тем, что меня куда-то вытолкнули из тёплого, тесного, идеального пространства. Первое, что я ощутил, – холод. Второе – язык. Большой, шершавый язык, который прошёлся по моей морде, по ушам, по животу, и холод отступил. Это была мать. Я не знал тогда, что её зовут Герцогиня Элинор фон Блю, что у неё родословная в три страницы и она – победительница выставки в Санкт-Петербурге. Для меня она была просто теплом, которое пахло молоком и безопасностью.

Я слеп, глух и ничтожен – таково первое впечатление от мира. Но инстинкт, древний, как сам кошачий род, шептал мне: найди сосок, сожми, глотай. Я пополз. Вокруг меня копошились другие тёплые комочки. Я чувствовал их запахи, их дыхание, их борьбу. Мы были выводком – восемь котят. Четыре девочки, четыре мальчика. Я был где-то в середине, ни первым, ни последним, но очень настойчивым.

Первые дни я не различал ничего, кроме маминого живота. Мы спали, ели, пищали, снова спали. Иногда пространство вокруг нас менялось: мать уходила, и тогда наступала тишина, нарушаемая только нашим беспокойным копошением. Но она всегда возвращалась, и мир снова становился правильным.

Я быстро понял, что в этой куче-мале есть иерархия. Самые крупные котята – два моих брата, которых я про себя называл Толстый и Длинный, – захватывали лучшие места у самых молочных сосков. Они отпихивали нас задними лапами, и мы, мелюзга, довольствовались тем, что оставалось. Я был не из мелких, но и не из крупных. Я был… стратегом. Я ждал, когда Толстый насытится и отвалится, и тогда проскальзывал на его место. Иногда Длинный пытался меня оттолкнуть, но я вцеплялся в сосок мёртвой хваткой и не отпускал, даже когда меня подвешивали в воздухе. Мать терпела.

– У этого характер, – говорила она, наверное, про себя. А может, и вслух – я тогда ещё не разбирал слов.

А потом, где-то на десятый день, мои глаза начали открываться. Сначала одна щёлочка, потом другая. Мир ворвался в меня мутным, размытым пятном. Я не понял ровно ничего. Свет. Большой свет. И тени. Я зажмурился и решил, что слепота была лучше.

Но постепенно я привык. Глаза прояснились, и я увидел свою семью. Мать – большая, серая, с благородным разрезом глаз и спокойным, чуть надменным выражением морды. Она была красавицей. Настоящей аристократкой. Братья и сёстры – серые комочки, все на одно лицо, но каждый со своим характером.

Я пересчитал их. Восемь. Четыре мальчика, четыре девочки. Я запомнил каждого. Не по именам (имена нам дадут потом, когда станет ясно, кто на что годится), а по запахам и повадкам.

Толстый брат – его позже назовут Маркизом. Он был самым крупным, самым сонным, самым флегматичным. Он первым находил самый удобный сон, последним просыпался к кормёжке, но когда просыпался – отпихивал всех локтями. Он не злился, он просто был большим и медленным, как лавина.

Длинный брат – будущий Блэкмор. Он был худым, угловатым, вечно куда-то лез. Он первым научился вылезать из нашей корзины, первым открыл глаза, первым начал ходить. Он был исследователем, и я его уважал, даже когда он наступал мне на хвост.

Третий брат – его назовут Графом. Он был незаметным. Серый на сером. Он всегда держался в тени, ел последним, спал с краю. Я иногда забывал, что он существует, а потом вдруг замечал его сидящим в углу и смотрящим на всех немигающим взглядом. В нём была какая-то древняя мудрость, которая меня пугала.

И я – четвёртый брат. Меня пока никак не называли, но я уже знал, что я особенный. Моя шерсть была чуть темнее, чем у остальных, лапы чуть длиннее, а взгляд – я это чувствовал – был таким же надменным, как у матери.

Четыре сестры. Самую крупную звали Виолетта. Она была задиристой, вечно лезла в драку с мальчиками и часто побеждала. Вторую – Камелия, тихая, ласковая, она любила забираться на мамину шею и спать там. Третью – Арабелла, пугливая, она вздрагивала от каждого шороха и пищала громче всех. И четвёртую – Снежинка. Она была единственной, у кого на лапке было белое пятнышко, за что Гаррисон потом будет её особенно ценить.

Мы жили в вольере. Так Гаррисон называл огромную конструкцию из сетки и дерева, которая занимала полкомнаты. Там были лежанки, кормушки, лоток, игрушки и куча свободного пространства для беготни. Сначала нам, слепым котятам, было всё равно, где мы. Но когда мы прозрели и окрепли, вольер стал нашим миром. Мы изучали каждый угол, каждую щель. Мы играли в догонялки, учились охотиться на игрушечных мышей, дрались за самые высокие лежанки.

Мать наблюдала за нами с философским спокойствием. Она позволяла нам лазать по ней, кусать её за уши, дёргать за хвост. Иногда, когда мы слишком шумели, она лениво приоткрывала один глаз и издавала короткое «мр-р-р», что означало: тише, маленькие идиоты. Мы на секунду замирали, а потом начинали снова.

Где-то на четвёртой неделе в нашу жизнь вошёл Он. Человек. Я уже слышал его раньше – тяжёлые шаги, низкий голос, запах табака и чего-то ещё, что я потом научился называть «одеколон». Но до этого он не вмешивался. Теперь же он начал появляться в нашей комнате регулярно.

Его звали Гаррисон Виер. По крайней мере, так он представлялся всем, кто звонил ему по телефону. Для нас, котят, он был просто «Человек с холодными руками». Он подходил к нашему вольеру, открывал дверцу и запускал внутрь свои огромные лапищи. Он брал нас по одному, вертел, заглядывал в глаза, щупал животы, раздвигал шерсть и что-то бормотал.

– Маркиз – крупный, хороший костяк, в разведение пойдёт, – говорил он, держа Толстого брата за шкирку. Тот висел сонный и равнодушный, как мешок с картошкой.

– Блэкмор – перспективный, но слишком худой, надо откормить.

– Граф… хм, экстерьер слабоват, возможно, пет-класс.

– А этот, – он взял меня, и я впервые почувствовал его холодные пальцы на своём животе, – отличный мальчик. Посмотрите на голову, на уши, на окрас. Шоу-класс, однозначно.

Я не понимал слов, но я понимал интонации. И я понимал, что он оценивает нас. Как заводчик оценивает свой товар. Потому что Гаррисон Виер был не просто человеком, который любил кошек. Он был тем, кто делал на них бизнес.

Позже, когда я вырос и научился анализировать, я понял, что Гаррисон был не плохим человеком. Он был хорошим заводчиком – чистоплотным, ответственным, он кормил нас лучшим кормом, возил к ветеринару, следил за прививками. Но для него мы были не личностями. Мы были носителями крови, экстерьера, окраса. Мы были «британские голубые, линия Челси-Блю, потомки того самого кота с выставки в Милане».

Кстати, о том самом коте. Отец.

Я видел его редко. Он жил в другой части дома, в отдельном вольере. Гаррисон выпускал его иногда в общую комнату, и тогда отец проходил мимо нашего вольера с видом римского императора, обходящего свои владения. Это был огромный кот, серый, с тяжёлой головой и жёлтыми глазами, в которых застыло вечное презрение ко всему сущему. Его звали Лорд Виндзор Блю. Он был чемпионом. У него были кубки. Он был аристократом до мозга костей.