Анатолий Шигапов – Велес Балтийский кот (страница 3)

Я заорал. Я орал от боли, от страха, от того, что не понимал, что со мной происходит. Иван открыл переноску, вытащил меня, прижал к груди.

– Тише, тише, – сказал он. – Это давление. Самолёт набирает высоту. Сейчас пройдёт.

Я не верил. Я вцепился в него, зарылся мордой в его куртку, зажмурился. Давление давило, уши болели, и я думал, что это никогда не кончится.

А потом оно кончилось. Внезапно, как будто кто-то щёлкнул пальцами. Давление отпустило, уши прочистились, и я снова услышал ровный гул самолёта. Я облегчённо вздохнул, открыл глаза.

– Видишь? – сказал Иван, гладя меня. – Прошло.

Я посмотрел на него. Его лицо было бледным, и я понял, что ему тоже было больно. Но он не орал. Он терпел. Ради меня. Или потому, что люди умеют терпеть лучше, чем коты. Я не знал.

– Посиди у меня, – сказал он. – В переноске тесно. А здесь лучше.

Я не возражал. Я сидел у него на коленях, прижавшись к животу, и смотрел в маленькое окно рядом с нами. Там, за стеклом, было небо. Синее, бесконечное, без единого облака. А внизу, далеко-далеко, я видел землю. Она была маленькой, как игрушечная. Дороги были тонкими ниточками, дома – крошечными кубиками, реки – блестящими ленточками. Я смотрел на этот незнакомый мир и не узнавал его.

– Это облака, – сказал Иван, показывая на белые пушистые массы, которые проплывали под нами. – Мы летим выше них.

Выше облаков. Я не знал, что так бывает. Я думал, облака – это потолок мира. Оказывается, нет. За ними есть ещё что-то. Ещё больше неба. Ещё больше пустоты.

Я вдруг почувствовал себя очень маленьким. Маленьким и беспомощным, как в тот первый раз, когда меня везли из питомника. Тогда я был котёнком, и мир был огромен. Теперь я был взрослым котом, но мир оказался ещё больше. Гораздо больше.

Иван гладил меня, и я мурлыкал. Не потому, что мне было хорошо, а потому, что хотел успокоить себя. Мурлыканье помогало. Оно напоминало мне о доме, о диване, о мороженом, о тех вечерах, когда мы сидели на балконе и смотрели на закат. Всё это осталось там, внизу. А здесь, наверху, был только страх и гул мотора.

Самолёт летел дальше. Я начал привыкать к гулу, к вибрации, к тому, что вокруг чужие люди, чужие запахи. Я даже начал различать эти запахи. Рядом с нами сидела женщина с резкими духами – я чихнул, когда она проходила мимо. Сзади кто-то ел бутерброд с колбасой – запах был сильным, но неаппетитным. Где-то впереди плакал ребёнок, и этот плач напоминал мне моих братьев и сестёр, которые пищали, когда их забирали из питомника.

Я прижался к Ивану, закрыл глаза. Он накинул на меня край своей куртки, и я оказался в темноте, в тепле, в его запахе. Здесь было почти как дома. Почти.

– Поспи, – сказал он. – Три с половиной часа ещё лететь. Успеешь выспаться.

Три с половиной часа. Я не знал, сколько это. Но чувствовал, что много. Очень много.

Я попробовал уснуть. Не получалось. Гул самолёта мешал, чужие запахи мешали, давление в ушах возвращалось каждый раз, когда самолёт менял высоту. Я зевал, сглатывал, тряс головой, но боль приходила снова и снова. Иван давал мне воду, гладил, говорил что-то успокаивающее. Но это не помогало.

Я начал считать время по тому, как менялось освещение в салоне. Сначала было светло – дневной свет пробивался сквозь облака. Потом стюардессы выключили верхний свет, оставив только маленькие лампочки над креслами. Стало темно, и люди вокруг начали засыпать. Я слышал их дыхание – ровное, спокойное. Они спали. А я не мог.

Я лежал на коленях у Ивана, смотрел в окно и видел, как небо меняет цвет. Из синего стало розовым, потом оранжевым, потом тёмно-синим, почти чёрным. А внизу, где-то далеко, загорались огни. Маленькие, жёлтые, они светились в темноте, как светлячки. Я смотрел на них и думал, что, может быть, где-то там, внизу, наша новая квартира. Или та, что осталась. Или ничья.

– Скоро будем, – сказал Иван, заметив, что я смотрю. – Уже снижаемся.

Снижаемся. Я почувствовал, как самолёт наклонился, и внутри меня что-то перевернулось. Давление снова навалилось на уши, на голову, на всё тело. Я зажмурился, вцепился в Ивана. Боль была сильнее, чем при взлёте. Я заорал. Я не мог сдержаться. Мой крик, наверное, разбудил полсамолёта, но мне было всё равно.

– Терпи, терпи, – говорил Иван, гладя меня. – Уже скоро.

Я терпел. Я терпел, как умел. Я вспоминал, как терпел, когда он уезжал на месяц. Как терпел, когда ушла Люба. Как терпел, когда Юра кормил меня, а я не хотел есть. Я умею терпеть. Я – лев.

Самолёт снижался. Я чувствовал, как земля приближается, как гул мотора меняется, становится тише. За окном замелькали огни – много огней, целое море жёлтых, белых, красных точек. Я не понимал, что это, но это было красиво. Даже страшно было красиво.

Потом колёса коснулись земли.

Я почувствовал удар, потом ещё один, потом самолёт затрясся, загудел, и я испугался, что мы разобьёмся. Но Иван гладил меня и говорил: «Всё, прилетели. Мы на месте». Тряска стала тише, гул стих. Самолёт остановился.

Я открыл глаза. За окном был город. Не наш. Чужой. С другими домами, другими огнями, другим небом. Я смотрел на него и не узнавал.

– Калининград, – сказал Иван. – Наш новый дом.

Он посадил меня в переноску, закрыл дверцу. Я не сопротивлялся. Я был слишком измотан, чтобы сопротивляться. Он поднял переноску, и мы пошли к выходу.

Я сидел в своей пластиковой коробке, смотрел на чужой город, и думал о том, что где-то там, далеко, осталась наша квартира. Балкон, где прилетала ласточка. Диван, который я драл когтями. Кухня, где мы ели мороженое. Люба, которая приносила сметану.

Всё это осталось там. А здесь – ничего. Пока ничего.

Но Иван был рядом. Я слышал его шаги, его дыхание, его голос, когда он говорил с кем-то. Я чувствовал его запах – усталый, но живой. И этого было достаточно. Этого было достаточно, чтобы не бояться.

Мы вышли из самолёта. Я почувствовал, как воздух изменился. Он был другим – влажным, свежим, с запахом соли и ветра. Я втянул его носом и не узнал. Ничего не узнал.

– Это море, – сказал Иван, когда мы вышли на улицу. – Оно рядом. Скоро увидишь.

Море. Я не знал, что это. Но в его голосе было что-то новое – надежда, что ли. Или обещание.

Я закрыл глаза. Переноска качалась, и я качался вместе с ней. Я был уставшим, голодным, напуганным. Но я был с ним. И это было главное.

Глава 3. Дорога из аэропорта

Мы вышли из здания аэропорта, и я вдохнул новый воздух.

Он был другим. Не таким, как в Казани. Там, дома, воздух был сухим, колючим зимой и горячим летом. Здесь он был мягким, влажным, он обволакивал меня, как тёплое одеяло. Я втянул его носом, и в нём было столько всего! Соль – я никогда не чувствовал запаха соли, но теперь знал, что это она. Ветер – он дул откуда-то издалека, принося с собой запахи водорослей, сырой земли, чего-то ещё, чему у меня не было названия. Было тепло. Не жарко, как в казанское лето, а по-особенному тепло – мягко, уютно, как будто сама погода говорила: «Не бойся, здесь хорошо».

Я втянул воздух ещё раз. В нём не было знакомых запахов – ни бензина с нашей парковки, ни пирожков из соседнего дома, ни той особенной сухости, которая была в Казани даже в дождливые дни. Здесь всё было новым. Чистым. Незнакомым.

– Ну как, Велес? – спросил Иван, поднимая переноску. – Нравится?

Я не ответил. Я смотрел на небо. Оно было низким, серым, с тяжёлыми облаками, которые двигались медленно, как живые. В Казани небо было высоким, синим, иногда белым от мороза. Здесь оно было другим – ближе, что ли. И ветер. Он дул всё время, не переставая, шевелил мою шерсть даже сквозь переноску.

Иван пошёл через парковку. Я смотрел на машины – их было много, но они были другими. Не теми, к которым я привык во дворе нашей казанской квартиры. Здесь были машины с другими номерами, другие марки, и все они пахли по-своему. Я вдыхал эти запахи, пытаясь разобрать, что к чему. Бензин, конечно, был. Но ещё была соль, и ещё был какой-то сладковатый запах, который я не узнавал. Может быть, цветы. Или что-то другое.

– Наша, – сказал Иван, останавливаясь около синей машины.

Она была яркой, блестящей, с чистым кузовом. Не такой, как наша старая, которую я иногда видел во дворе. Эта была новой, гладкой, и она пахла по-другому. Иван открыл дверцу, поставил переноску на заднее сиденье. Я огляделся.

Машина пахла Иваном – его запах был везде, на сиденьях, на руле, в воздухе. Он уже успел оставить здесь свой след, и это немного успокаивало. Но были и другие запахи. Новые. Кожа – мягкая, тёплая, незнакомая. Какой-то освежитель – резкий, хвойный, он щипал нос, и я чихнул. Иван обернулся.

– Не нравится? Я уберу.

Он достал освежитель, выбросил в багажник. Я вдохнул. Стало легче. Запах кожи остался, но теперь он смешивался с запахом Ивана, и это было терпимо. И ещё что-то… море. Запах моря проник и сюда, сквозь закрытые окна, смешиваясь с запахами машины. Он был везде. Он был в этом городе главным.

Иван сел за руль, завёл двигатель. Я вздрогнул от знакомого урчания, но оно было другим – тише, мягче, чем у нашей старой машины. Или мне просто казалось. Всё здесь казалось другим.

– Поехали, – сказал он, и мы тронулись.

Я сидел в переноске, смотрел в окно и не узнавал ничего. Дорога была широкой, с большими развязками, с указателями, на которых были названия, которых я никогда не слышал. Машины ехали ровно, спокойно, без той суеты, которая была на казанских дорогах. Или мне просто казалось.