Анатолий Шигапов – Тридцать Три Дня (Пробуждение/Испытание/Наследие) (страница 13)

- Семьдесят семь дней, - сказал Кейн. - Это число фигурирует в сигнале снова и снова. Семьдесят семь дней, семьдесят семь ступеней, семьдесят семь строк. Наши аналитики считают, что это - таймер. Через семьдесят семь дней что-то произойдёт. Что-то, что изменит всё.

- Что именно? - спросил Александр - впервые за всё время брифинга.

Кейн помедлил.

- Мы не знаем. Но сигнал содержит многократное повторение концепта, который наши системы переводят как «коррекция». Или «исправление». Или... «удаление».

В зале повисла тишина.

- Удаление чего? - спросила Мари.

- Всего, - ответил Кейн. - Так мы интерпретируем. Объект - это не просто запись. Это - система управления реальностью. И она считает человечество ошибкой. Ошибкой, которая должна быть исправлена.

После брифинга Анна сидела в отведённой ей комнате и пыталась переварить услышанное.

Комната была маленькой, но функциональной: кровать, стол, стул, шкаф, экран на стене. Никаких окон - под землёй их не предусмотрено. Вместо окна - экран, транслирующий вид на Женевское озеро. Сейчас там шёл дождь, и капли стекали по виртуальному стеклу.

Она думала о своём сыне.

Его звали Миша. Ему было пять лет, когда он умер. Лейкемия. Восемь месяцев лечения, три ремиссии, один рецидив - и конец. Тихий, серый, несправедливый. Анна держала его руку, когда он уходил, и чувствовала, как вместе с ним уходит что-то в ней самой - способность верить в порядок, в справедливость, в смысл.

После его смерти она погрузилась в работу. Языки стали её убежищем - единственным местом, где был порядок. Фонетические законы работали всегда. Грамматические структуры были логичны. Семантические поля были исчислимы. В языке не было хаоса - или, вернее, хаос был, но он подчинялся правилам.

А теперь ей говорили, что сама реальность - это язык. Что существует система, которая записала всё сущее. Что человечество - ошибка в этой системе. И что ошибка должна быть исправлена.

В дверь постучали.

- Войдите.

Это был Александр. Он стоял на пороге, заполняя собой дверной проём - не угрожающе, а как-то основательно, как будто он был частью конструкции здания.

- Не помешаю?

- Уже помешали. Но заходите.

Он вошёл и остался стоять у стены.

- Как вы? - спросил он.

- А вы как думаете?

- Думаю, паршиво. Но вы держитесь.

- А что мне ещё остаётся?

Он не ответил. Они помолчали.

- Зачем вы пошли на это? - спросила Анна. - В Сирию, я имею в виду. Тогда, три года назад.

Александр чуть заметно пожал плечами.

- Приказ.

- Это не ответ.

- Другого нет. Я солдат. Мне говорят - я делаю.

- И всё?

- И всё.

- Врёте.

Он посмотрел на неё - и впервые в его глазах что-то мелькнуло. Не раздражение. Скорее - признание. Как будто он оценил её способность видеть сквозь слова.

- Ладно, - сказал он. - Я пошёл в Сирию, потому что хотел умереть.

Анна ожидала многого, но не этого.

- Почему?

- Потому что жить было незачем. Я потерял всё, что имело значение. Семью. Друзей. Веру в то, что я делаю что-то правильное. Оставалась только функция. Солдат. Инструмент. Оружие. Я думал: если я погибну, выполняя приказ, это будет хотя бы осмысленно.

- Но вы выжили.

- Да. - Он помолчал. - И стало ещё хуже. Потому что теперь я не мог даже умереть. Я стал... аномалией. Тем, кого система не видит. Призраком.

Анна смотрела на него. Его лицо было спокойным, но под этим спокойствием она чувствовала бездну - ту же бездну, которая была в ней самой. Бездну потери. Бездну одиночества. Бездну вопросов без ответов.

- У меня был сын, - сказала она. - Он умер. Пять лет назад. После этого я перестала бояться.

- Чего?

- Всего. Смерти. Боли. Одиночества. Когда теряешь самое дорогое, всё остальное - мелочь.

Александр кивнул. Он не сказал «сочувствую» - и она была благодарна за это. Сочувствие было пустым звуком, ещё одной грамматической конструкцией без смысла.

- Мы спустимся туда, - сказал он. - На дно. В этот Город. И, возможно, не вернёмся. Вы готовы?

- Я готова к тому, что не вернусь. Я не готова к тому, что мы вернёмся - и ничего не изменится.

- Изменится, - сказал он. - Уже меняется. Разве вы не чувствуете?

Она чувствовала. С того самого момента, как она впервые увидела спектрограмму сигнала, с того самого момента, как Голос заговорил с ней, - что-то в мире сдвинулось. Как будто реальность была картиной, которая раньше висела ровно, а теперь накренилась на долю градуса. Незаметно для глаза - но ощутимо для души.

- Я хочу спросить вас кое о чём, - сказала Анна. - Там, на брифинге, вы спросили: «Удаление чего?» Но вы уже знали ответ. Не так ли?

Александр помолчал.

- Я слышал... кое-что. В Сирии. Когда умирал. Голос сказал мне, что человечество - ошибка. Что нас должны удалить. Я не знал, верить ли.

- Теперь верите?

- Теперь я знаю. То, что вы слышали, то, что я слышал, - это одно и то же. Один источник. Один сигнал.

- Хроника.

- Да.

Они снова замолчали. Дождь на экране усилился.

- Завтра мы спускаемся, - сказала Анна. - Вы будете рядом?

- Я буду рядом. Это моя работа.

- И только?

Он посмотрел на неё - долгим, изучающим взглядом.

- Нет, - сказал он наконец. - Не только.

И вышел, оставив её одну с дождём и мыслями.

Настоящий брифинг начался через час.

Не тот, официальный, с картами и проекциями. А настоящий - в маленькой переговорной без окон, где собрались только члены экспедиции: Анна, Александр, Хидэо, Мари, Эрик. Кейн отсутствовал. Это была их первая встреча как команды - без начальства, без протоколов, без прикрас.

- Давайте знакомиться по-настоящему, - сказал Хидэо. - Мы проведём вместе трое суток в консервной банке на глубине, где давление раздавит нас быстрее, чем мы успеем моргнуть. Я хочу знать, кто рядом со мной.