Анатолий Шигапов – Тридцать Три Дня (Пробуждение/Испытание/Наследие) (страница 14)
Он говорил с лёгким акцентом, но его английский был безупречен - результат семи лет работы в международных экспедициях.
- Я начну, - сказал он. - Хидэо Такахаси. Сорок шесть лет. Пилот. Семь глубоководных миссий, три аварийных всплытия, одна потеря станции. Тогда погибли двое. Я был за штурвалом. Меня оправдали, но я знаю, что мог сделать больше. Я здесь, чтобы доказать себе, что я не трус.
Мари вздохнула.
- Мари Дюбуа. Сорок три года. Морской биолог. Работала на «Гекате» три года назад. У меня была дочь. Она умерла от генетического заболевания, которое нельзя вылечить. После этого я ушла в глубину - в прямом смысле. Там, на дне, нет людей. Нет болезней. Нет потерь. Только жизнь в её самой примитивной форме. И теперь эта жизнь... заговорила.
Эрик почесал бороду.
- Эрик Свенссон. Инженер. Пятьдесят два года. Построил половину того, на чём мы завтра спустимся. Если что-то сломается - починю. Если не смогу починить - взорву. Шучу. Или нет. - Он усмехнулся. - У меня нет трагической истории. Я просто люблю свою работу. И я хочу увидеть Город. Просто увидеть. Этого достаточно.
Все посмотрели на Анну.
- Анна Новак. Лингвист. Тридцать шесть лет. Я слышу языки. Вижу их структуру. И то, что лежит на дне, - это язык. Я не знаю, кто его написал. Но я знаю, что он хочет что-то сказать. И я хочу понять - что.
Александр заговорил последним.
- Александр Волков. Безопасность. Тридцать девять лет. Был в Сирии. Потерял там всё. И нашёл кое-что другое. Я здесь, чтобы защищать вас. Всех. Если придётся - ценой жизни. Это не героизм. Это функция.
Хидэо посмотрел на него оценивающе.
- Вы уже теряли людей?
- Да.
- Сколько?
- Двадцать три человека за три кампании.
- И как вы с этим живёте?
Александр помедлил.
- Никак.
В комнате повисла тишина - не неловкая, а какая-то честная. Каждый из них носил свою бездну. Каждый из них пришёл сюда не только по долгу службы.
- Ладно, - сказал Хидэо. - Теперь техническая часть. Я расскажу о батискафе. Вы должны знать, на чём мы идём.
Он включил планшет и вывел на экран трёхмерную модель.
- «Посейдон». Глубоководный аппарат четвёртого поколения. Корпус - титановый сплав с керамическим покрытием. Рассчитан на глубину до двенадцати тысяч метров - у нас есть запас. Двадцать три метра в длину, семь в ширину. Три отсека: носовой - кабина пилота и пункт управления, средний - лаборатория и жилой модуль, кормовой - технический. Автономность - семь суток по воздуху, трое по воде. Двигатели - электрические, питание от компактного реактора.
- Реактора? - переспросила Мари. - На борту ядерный реактор?
- Микрореактор. Безопасный. В случае аварии отключается автоматически. Но да, мы везём с собой кусок солнца.
- Прекрасно, - пробормотал Эрик. - Солнце на дне океана. Поэтично.
- Дальше, - продолжал Хидэо. - Системы жизнеобеспечения. Замкнутый цикл. Кислород - из воды, электролизом. Углекислый газ - в картриджи. Вода - опреснитель. Еда - концентраты, их хватит на неделю. Всё дублировано. Если откажет основная система - включается аварийная. Если откажет аварийная - есть ручное управление. Если откажет всё...
- Мы умрём? - спросила Анна.
- Нет. Мы всплываем. Аварийная капсула на двоих. Сбрасывается с корпуса и идёт на поверхность. Но она рассчитана на двоих. Нас пятеро.
Снова тишина.
- Значит, если что-то пойдёт не так, - тихо сказала Мари, - трое останутся.
- Мы все знали, на что шли, - сказал Хидэо. - Я не заставлял никого подписываться. Но раз вы здесь - вы должны знать правду.
- Я знаю, - сказал Александр.
- Я тоже, - сказал Эрик. - Я проектировал эту капсулу. Знаю её вдоль и поперёк. Если что - я останусь. Мне всё равно.
- Почему? - спросила Анна.
- Потому что я уже пожил. А вы - нет.
Никто не нашёлся, что ответить.
Вечером того же дня Анна сидела в лаборатории, подключившись к серверам «Ориона» через защищённый терминал. Перед ней была полная запись сигнала - все девятнадцать часов непрерывной передачи, разбитые на спектрограммы, таблицы, графики.
Она работала.
Это было то, что она умела лучше всего, - погружаться в язык, как в океан, и плыть сквозь его структуры, находя закономерности, связи, смыслы. Она забыла о времени, о месте, о завтрашнем погружении. Был только язык - и она.
Чем глубже она погружалась, тем яснее становилась картина.
Это был не просто сигнал. Это была... инструкция.
Она видела команды - не на машинном коде, а на языке, который был старше любой машины. Команды, описывающие, как построить реальность. Как задать физические константы. Как определить параметры пространства-времени. Как создать материю из информации.
Это был язык творения.
И в нём была ошибка.
Строка 77.
Анна нашла её через четыре часа работы - крошечный фрагмент кода, отличающийся от остального текста. Как пропущенная запятая в генетическом коде. Как опечатка в формуле Вселенной.
Ошибка.
Человечество.
Она откинулась на спинку стула и закрыла глаза.
В голове звучал Голос - тот самый, что говорил с ней в аудитории Торонто.
«Ты - тринадцатая. Ты можешь видеть. Ты можешь писать. Напиши исправление. Напиши альтернативу. Напиши ложь, которая станет правдой».
Но как написать то, что убедит систему древнее самой Земли? Как создать ложь, которую примет Хроника?
Она не знала.
Пока не знала.
Дверь лаборатории открылась. Вошёл Кейн.
- Доктор Новак. Вы ещё здесь?
- А где мне быть?
- Спать. Завтра тяжёлый день.
- Я не могу спать.
Кейн подошёл к терминалу и посмотрел на экран.
- Вы нашли что-то?
- Я нашла всё, - сказала Анна. - И ничего. Я знаю, что это язык творения. Я знаю, что в нём есть ошибка. Я знаю, что ошибка - это мы. Но я не знаю, как её исправить.
- Узнаете. - Кейн помолчал. - Вы верите в Бога, доктор Новак?
- Вы уже спрашивали.
- И вы ответили «нет». Это хорошо.