Анатолий Шигапов – Светлый Майк где ты родина моя 3.0. (страница 2)

– Внучек! – дед посмотрел на меня с видом оскорбленного гения, которого не понимают современники, потомки и, судя по всему, даже инопланетные цивилизации. – Какие же это проблемы? Это прогресс! Это наука! Мы обязаны двигаться вперед! Ксюша, подпевай!

Кофеварка, услышав свое имя, радостно замигала всеми лампочками и выдала бравурный марш из какого- то старого советского фильма, при этом из нее повалил пар, пахнущий ванилью, озоном и почему- то жареной картошкой.

Бабушка, которая как раз зашла в мастерскую с огромной кастрюлей только что испеченных пирожков, замерла на пороге. Ее лицо, обычно добродушное, приобрело выражение командира партизанского отряда, заметившего вражескую засаду. Пирожки в кастрюле испуганно притихли и даже перестали пахнуть, на всякий случай.

– Игнат, – голос ее звучал обманчиво спокойно, но я- то знал этот тон. Это был тон человека, который уже мысленно прикидывает, куда именно засунуть скалку, чтобы эффект был максимальным, а последствия – минимальными. – Только без фанатизма, бога ради. Нам твои «улучшения» уже, знаешь, где сидят? – Она выразительно провела ребром ладони по горлу, отчего пирожки в кастрюле жалобно звякнули, а один даже выпрыгнул и покатился по полу, пытаясь спрятаться под верстак.

– Зина, Зиночка, ласточка моя! – замахал руками дед, даже не оборачиваясь от своей установки, которая сейчас напоминала не научный прибор, а творческий беспорядок после взрыва на заводе электроники. – Ну что ты сразу с претензиями? Я ж как лучше хочу! Для семьи стараюсь! Чтоб без неожиданностей, чтоб как по маслу – раз, и мы там, где нужно! Хочу, чтоб портал был точным, как швейцарские часы, а не как наш Павлик после того, как съест три порции твоего фирменного борща! Ты же знаешь, какая у него потом реакция!

– Слышали мы твое «как по маслу», – раздался голос Громова. Он возник в дверях мастерской бесшумно, как и подобает бывшему разведчику. В руках он держал очередной дедов прибор, который тот собрал для разведывательных дронов. – В прошлый раз твое гениальное «как по маслу» занесло нас в мир, где трава была фиолетовой и светилась в темноте, а местные эльфы питались исключительно лунным светом и собственной значимостью. Хорошо, бабушка пирожки взяла, а то бы мы там с голодухи дуба дали, пока эти зазнайки медитировали и рассуждали о бренности бытия. И потом, тот эльфийский шампунь, которым мы мылись, оказался просроченным.

– Ну, зато мир посмотрели, – философски заметил дед, вкручивая какую- то деталь прямо в корпус портала. Искры посыпались веером, и запахло жженой проводкой и горелым пластиком. – Эльфы, они, знаешь, тоже люди. Только с большими ушами и претензией на вечность. Моргора, вон, перевоспитали, борщу научили. Теперь он у нас почти человек. Почти.

– Почти, – подтвердил вошедший следом Моргор. Он был в переднике, перепачканном мукой, и с огромной скалкой в руке. – Но тесто, Игнат, не прощает неточностей. В отличие от твоих порталов. Тесто, если его неправильно замесить, может обидеться и не подняться. А порталы… порталы, они терпеливые. Они все стерпят.

– Вот видишь! – дед ткнул пальцем в Моргора, чуть не ткнув его паяльником в бок. – Даже гном понимает важность точности! А вы все: «не надо, не трогай». Трогать надо, Зина! Руками трогать! Прогресс руками делается! Это вам не пирожки печь, тут думать надо!

– Дед, – вмешался я, наблюдая, как от установки начало исходить легкое голубоватое свечение, и лампочки замигали в каком- то нехорошем, предынфарктном ритме, – может, отложим это до завтра? А? Давай с утра, на свежую голову, после бабушкиных пирожков, под присмотром Ксюши. А то сейчас, знаешь, атмосфера накаляется, и не только фигурально.

– Внучек, – дед посмотрел на меня с выражением лица гениального композитора, которому предлагают отложить симфонию ради обеда, при том что симфония уже играет у него в голове, и оркестр вот- вот начнет бунтовать, а дирижер уже занес палочку, – гениальные идеи, они, как рыба – портятся, если их долго хранить. Их надо реализовывать сразу, вот здесь и сейчас, пока муза не ушла к более благодарным слушателям. А муза у меня, сам знаешь, капризная. Сегодня она есть, а завтра ее нет, и весь гениальный замысел идет насмарку, в трубу, в тартарары.

– Какая муза, Игнат? – фыркнула бабушка. – У тебя муза – это твоя Ксюша. Она тебе уже все уши прожужжала своими техническими новеллами. Вон, опять мигает, как ненормальная, и пар валит, как из паровоза. Сейчас опять задымит на всю округу, и нам придется опять объяснять соседям, что это не пожар, а научный эксперимент.

– Вот именно! – обрадовался дед. – Она, умница, подсказывает! Она чувствует, где истина! Я ей верю как самому себе! А себе я, между прочим, всегда верю! Даже когда ошибаюсь, я верю, что это не ошибка, а новый, нетрадиционный путь к открытию!

И он, не дожидаясь наших возражений и даже не дав нам времени на то, чтобы спрятаться или хотя бы перекреститься (бабушка уже перекрестилась раза три, но, видимо, недостаточно), с видом фокусника, который вот- вот достанет из шляпы не кролика, а ядерную боеголовку, нажал на самую большую, самую красную кнопку на своем агрегате.

Кнопка была красной не просто так. Она была красной, потому что дед искренне считал, что на красное нажимать веселее и эффектнее. Надпись под ней гласила: «НЕ НАЖИМАТЬ НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ!!!» (пять восклицательных знака – дед добавил еще два для надежности), которую дед собственноручно выжег паяльником. Видимо, чтобы никто случайно не нажал. Кроме него самого.

Я до сих пор помню эту вспышку. Она была совершенно не похожа на те, что мы видели раньше, путешествуя по мультивселенной. Не разноцветная, не радужная, не веселая, как дискотека 80- х. Она была белая. Ослепительно- белая, как свет тысячи солнц, взорвавшихся одновременно в тесной каморке, заставленной всяким хламом, отчего хлам этот начал светиться и плавиться. И холодная. До костей, до самого нутра холодная. Так холодно мне не было никогда в жизни, даже когда мы в Элиосе попали в снежную бурю, а дед по ошибке открыл портал прямиком в антарктическую исследовательскую станцию, и нас чуть не съели пингвины (они там, оказывается, хищные, и у них есть зубы, и они очень любят человечину).

А потом был звук. Нет, не звук – вой. Пронзительный, леденящий душу вой, от которого волосы встали дыбом даже у лысого Моргора, и он стал похож на очень удивленного ежа, который только что увидел свой иголки в зеркале. Смесь сирены воздушной тревоги, человеческого крика, полного животного ужаса, и скрежета разрываемого металла. И запах… запах гари, пороха, горелой плоти и еще чего- то страшного, липкого, незнакомого, отчего сердце сжималось в груди, а в горле вставал ком размером с бабушкин пирожок.

А потом была тишина. Звенящая, ватная тишина, в которой уши закладывало так, будто ты нырнул глубоко под воду, и там, на глубине, встретил очень удивленную рыбу, которая смотрела на тебя и думала: «Что этот странный делает в моем доме?»

Когда я открыл глаза, я лежал лицом вниз. В мокрую от росы траву. Но это была не наша земля. Не бетонный пол мастерской, не каменные плиты фортов, не аккуратно подстриженный газон перед входом. Это была настоящая, живая, пахнущая жизнью земля – с травинками, с росистыми одуванчиками, с запахом полыни и… дыма. Горелого, едкого, сладковатого дыма, который драл горло и застилал глаза. Запах войны. Тот самый, который, если раз вдохнешь, не забудешь уже никогда.

Надо мной было небо. Но не фиолетовое, как в Элиосе, и не звездно- черное, как в открытом космосе, и даже не привычно- серое калининградское. Обычное, родное, земное, чуть розоватое от восходящего солнца небо. Только по нему, разрезая утреннюю тишину с оглушительным, леденящим душу ревом, неслись самолеты. Много самолетов. Целая армада. Они шли волнами, низко, почти над самыми верхушками деревьев, и от их гула, казалось, дрожит сама земля. Самолеты с черными, отвратительно, нагло отчетливыми крестами на крыльях и фюзеляжах.

А где- то далеко, со стороны горизонта, оттуда, где вставало солнце, доносился глухой, тяжелый, непрерывный гул канонады. Земля подо мной вздрагивала мелкой, противной дрожью, будто живое, огромное, смертельно раненое существо, которому невыносимо больно.

Я с трудом приподнялся на локтях. Голова гудела, как церковный колокол. Перед глазами все плыло. Рядом, постанывая и матерясь сквозь зубы так виртуозно, что позавидовал бы любой боцман, поднимались мои родные.

Бабушка сидела на траве, прижимая к груди свой бесценный рюкзак и ощупывая его со всех сторон с профессиональной нежностью сапера, проверяющего мину на предмет сюрпризов. Она бормотала что- то вроде: «Пирожки, пирожки мои, целы ли вы, родимые? Слава тебе господи, вроде не помялись, горяченькие еще, парят, как паровозы». На плече у нее висела та самая кастрюля, которую она несла из кухни, и из нее валил пар, источая умопомрачительный аромат с мясом, который странно контрастировал с запахом гари и пороха.

Дед, бледный как мел, ползал на четвереньках вокруг своей кофеварки, которая валялась в трех метрах от него и жалобно попискивала, мигая лампочками в аварийном режиме, как новогодняя елка, у которой случилось короткое замыкание, и она пытается всеми цветами радуги сообщить об этом миру. Он что- то бормотал, подкручивая какие- то винтики и припаивая на ходу отвалившуюся ручку, при этом периодически вскрикивал, когда паяльник касался его пальцев.