Анатолий Шигапов – Светлый Майк где ты родина моя 3.0. (страница 3)

– Ксюша, Ксюшенька, очнись, родная! – причитал дед. – Потерпи, сейчас мы тебя подлечим! Ну зачем ты так? Я же хотел как лучше! Я же для тебя старался! Хотел, чтоб ты была самой точной кофеваркой в мире! Самой лучшей! Самой гениальной!

Громов уже стоял на ногах. Его профессиональный, цепкий взгляд разведчика оценивал обстановку с холодной методичностью компьютера. Он осмотрел небо, прислушался к канонаде, принюхался к запаху гари, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Только желваки заходили на скулах.

Отец, Павел, помогал подняться Полозову. Полозов, наш семейный летописец, кажется, при падении вывихнул руку и теперь морщился от боли, но другой рукой судорожно сжимал свой неизменный блокнот, как самое дорогое, что у него есть.

– Жив, Петр Аркадьевич? – спросил отец.

– Блокнот цел, – прохрипел Полозов. – Остальное – ерунда, заживет. Где мы, черт возьми? И можно ли здесь найти чернила? Мои кончаются, а записывать нечем!

Аня была рядом со мной. Она сидела на траве, бледная, но собранная, и уже ощупывала карманы в поисках аптечки. Павлик, наш сын, прижимался к ней, испуганно тараща глаза на небо, полное самолетов с крестами.

Все были здесь. Все были живы. Слава богу. Но вопрос «Где мы?» повис в воздухе, тяжелый и страшный, как этот самый гул канонады.

Первым заговорил Громов. Голос его звучал глухо.

– Если я ничего не путаю, – сказал он, – и если мои глаза меня не обманывают… «Юнкерсы». Ю- 87. «Лаптежники». Пикирующие бомбардировщики люфтваффе. Те самые, которые пикируют с воем, от которого у нормальных людей кровь стынет в жилах. А это, – он кивнул в сторону гула, – дальнобойная артиллерия. Крупный калибр. Бьют откуда- то с запада.

– И что это значит, Виктор Петрович? – спросил я, хотя уже начинал догадываться. Догадка была хуже некуда.

Громов посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором читалось: «Ну, Светловы, допрыгались. Доигрались в гениев».

– Это значит, Михаил, что мы не в Калининграде. И не в Элиосе. И даже не на Луне у орков с их летающим шашлыком и вечно удивленными туристами. Мы там, откуда наши деды и прадеды уходили на фронт, прощаясь с семьями и надеясь вернуться. И откуда многие не вернулись.

Он замолчал, давая нам переварить информацию. Тишина стояла такая, что было слышно, как дед пыхтит над кофеваркой и как Полозов скрипит зубами от боли в руке.

– Великая Отечественная, – прошептал Полозов. Его глаза расширились до размеров блюдец. Он посмотрел на свой блокнот, потом на небо с самолетами. – Боже мой… Мы в прошлом? В сорок первом? В самом пекле? И у меня блокнот! Я же теперь все запишу! Я стану самым знаменитым летописцем в истории! Меня будут цитировать в учебниках!

– Петр Аркадьевич, – шикнула на него бабушка, – попридержите свой энтузиазм. Тут, кажется, не до записей. Тут выживать надо. А выживем – тогда и запишете.

В этот момент из леса, ломая кусты и не разбирая дороги, выбежал человек. Молодой парень, почти мальчишка, лет восемнадцати- девятнадцати. На нем была выцветшая, мокрая от пота и росы гимнастерка без погон (видимо, «посрывал», чтобы не выделяться), перетянутая солдатским ремнем с потрепанной кобурой. За плечами болталась трехлинейка, в руке он сжимал гранату. Лицо его было перекошено от ужаса, смешанного с отчаянной решимостью.

Он выскочил на поляну и замер, увидев нашу странную компанию. Мы, видимо, представляли собой зрелище еще то: бабушка с кастрюлей, из которой валит пар, дед, ползающий на карачках вокруг дымящейся кофеварки и причитающий, я в джинсах и куртке, Аня в модном сарафане (который здесь, в сорок первом, смотрелся как наряд инопланетной принцессы, явившейся с дипломатической миссией), Полозов в пиджаке и с блокнотом. Картина маслом: «Явление попаданцев местному населению».

– Вы… вы кто такие будете? – спросил парень хриплым, срывающимся голосом. Он переводил дуло винтовки с одного на другого, явно не зная, в кого стрелять первым. – Из окружения, что ли? Из разбитых частей? Почему форма не по уставу? Диверсанты? Шпионы? – Глаза его сузились.

– Спокойно, сынок, – Громов вышел вперед, подняв руки, демонстрируя мирные намерения. Он говорил спокойно, уверенно, тем голосом, которому невозможно не подчиниться. – Спокойно, мы свои. Оружие убери, не ровен час, пальнет. Спусковой крючок, он нервный, может и сам выстрелить от испуга.

– Какие свои? – не унимался парень, но винтовку опустил. – Вы на кого похожи? Цирк шапито, а не бойцы! У вас бабка с кастрюлей, дед с какой- то банкой возится, а этот, – он ткнул стволом в Полозова, – с блокнотом! Вы что, писатель, что ли? Фронтовой корреспондент?

– Мы, – начал я и запнулся. Как объяснить этому перепуганному мальчишке, который только что вырвался из ада, что мы из 2025 года, из другого мира, что попали сюда через портал, открытый безумным дедом с помощью чудо- кофеварки, которая сейчас дымится в кустах и пытается перезагрузиться? Он бы нас просто за шпионов принял и пристрелил на месте, недолго думая, и был бы прав.

– Мы издалека, – пришел на помощь Громов с той же легендой, что сработала тогда, в самом начале нашего знакомства с этим временем, с майором Вороновым. – Очень издалека. Из- за Урала. Эвакуированные. Заблудились. Шли к своим, к партизанам, да, видать, не туда свернули. А это, – он кивнул на кофеварку, – прибор для связи. Секретный. Из самой Москвы. Опытный образец. Испытания проводим.

– Из- за Урала? – парень недоверчиво оглядел нашу компанию. Взгляд его задержался на бабушкиной кастрюле, из которой все еще шел пар и пахло так, что у него, кажется, слюни потекли и образовалась небольшая лужица на траве. – А это чего? – он ткнул пальцем в кастрюлю.

– Пирожки, милый, – ласково сказала бабушка, мгновенно включив режим «всеобщая бабушка». – С мясом, с капустой, с картошкой. Горяченькие еще, только из печи. Угощайся, а то вон, бледный какой. Небось, не евши который день? Голодный, как волк, и глаза такие же дикие.

При упоминании о пирожках парень сглотнул так громко, что было слышно за километр, и даже птицы в лесу на мгновение замолкли, прислушиваясь. В глазах его мелькнул голодный блеск, и винтовка опустилась совсем.

– Партизаны, говорите? – спросил он уже миролюбивее, облизываясь и делая шаг к бабушке. – А я как раз к партизанам иду. Из- под Бреста. Третьи сутки пру, лесами, болотами, немцев обхожу, как зайцев. Наши… наших… – голос его дрогнул, но он взял себя в руки. – Короче, немцы уже близко. Танки прут, сил нет. Мост через реку бомбили, связь нарушена. Говорят, в этих лесах отряд майора Воронова держится. Слыхали про такого? Говорят, он толковый командир, из окружения людей выводит, партизанский отряд организует, немцам житья не дает.

Мы переглянулись. Воронов. То самое имя, которое мы уже слышали в том, другом, варианте прошлого. В той жизни, которую мы прожили, когда попали сюда в первый раз? Или это уже новая реальность, очередная ветка мультивселенной? Время, оно такое – запутанное, как дедовы провода в мастерской.

– Слыхали, – коротко ответил Громов. – Веди, парень. Мы с тобой.

Парень, которого звали, как выяснилось, Егором, кивнул и, махнув рукой, нырнул обратно в лес. Мы, подхватив свои нехитрые пожитки, двинулись за ним. Дед, на ходу продолжая колдовать над кофеваркой, споткнулся о корягу и выругался, но уже не так витиевато.

– Игнат, – шикнула на него бабушка, – не богохульствуй! Не ровен час, услышит кто сверху!

– Да кто услышит, Зина? – огрызнулся дед, потирая ушибленную ногу и пытаясь одновременно не уронить кофеварку. – Кроме фрицев, тут и слушать некому. А им на наши молитвы плевать с высокой колокольни, у них своих забот полно, они тут, понимаешь, мировое господство пытаются установить.

– А Бог? – строго спросила бабушка.

– А бог, Зина, – вздохнул дед, глядя на небо, где все еще гудели самолеты, – он, наверное, сейчас тоже занят. У него тут, понимаешь, фронт работ непочатый край. Тут не до нас, грешных. Тут, можно сказать, генеральное сражение добра со злом, а мы так, мелкие сошки.

Лес кончился внезапно, как обрезанный ножом. Мы выбежали на небольшую, уютную поляну, залитую утренним солнцем, которое казалось здесь, в этом аду, злой насмешкой. На поляне стояло несколько аккуратных, крытых лапником шалашей, горел костер, над которым висел закопченный до черноты солдатский котелок. Вокруг костра сидели люди – человек двадцать, а может, и больше, все в разной степени потрепанности и усталости, кто в военной форме, кто в гражданском, кто босой, кто в обмотках, с винтовками, охотничьими ружьями, а кто и просто с вилами и топорами. Вид у всех был сосредоточенный и суровый, но при этом в глазах горел тот самый огонек, который не погасить никакими бомбежками.

– Свои! – крикнул наш проводник Егор. – Товарищ майор, тут это… люди. Гражданские, из- за Урала, заблудились, к партизанам хотели. Странные какие- то, но вроде не диверсанты. И пирожки у них есть. Много пирожков! Вкусно пахнут!

При слове «пирожки» несколько голов, как по команде, повернулось в нашу сторону. Из- за костра, хромая, поднялся высокий, сутулый, но крепкий мужчина с усталым, обветренным лицом, покрытым глубокими морщинами, и седой, небритой щетиной на впалых щеках. На нем был военный китель без знаков различия (видимо, тоже «посрывал», чтобы не выделяться), перетянутый широким ремнем с тяжелой кобурой на боку. Глаза у него были умные, цепкие, но страшно усталые. Это был тот самый майор Воронов. Только моложе, чем мы его помнили по тому, другому времени.