Анатолий Шигапов – Сад (страница 3)

А потом - стало видно, от кого.

Из темноты, из того же прохода, откуда выбежал мальчик, вышли двое. Тёмные силуэты. Медленные. Уверенные. Холодные. Не бежали. Шли. Спокойно. Размеренно. Как хищники, которые знают, что добыча не уйдёт. Как убийцы, которые знают, что жертва обречена. Как те, кто уже убивал - и будет убивать снова. Лира прижалась к стене сильнее. Стала ещё меньше. Ещё незаметнее. Ещё невидимее. Смотрела на них - на лица, на глаза, на руки. И чувствовала, как что-то внутри - что-то холодное, что-то пустое, что-то, что жило в самой глубине существа, - реагирует на них. Не страх. Не жалость. Что-то другое. Что-то, что говорило: «Они - угроза. Они - враги. Они - те, кого нужно убить, прежде чем они убьют тебя».

Мальчик споткнулся. Упал. Попытался встать. Не смог. Ноги не слушались. Тело не подчинялось. Силы закончились. Лежал на холодном камне и смотрел на двух силуэтов, которые приближались. В глазах - страх. Настоящий. Животный. Первобытный. Страх, который нельзя подделать, который нельзя скрыть, который пропитывает каждую клетку тела, каждую мысль, каждый вздох. Открыл рот, чтобы закричать. Но крик не вышел. Только хрип. Только стон. Только звук, который был слишком слабым, чтобы его кто-то услышал.

Двое подошли. Остановились. Посмотрели вниз - на мальчика, который лежал у их ног, который дрожал от страха, который ждал смерти. Один из них - высокий, худой, с длинными тёмными волосами, которые падали на лицо, - наклонился. Протянул руку. Коснулся мальчика. И мальчик закричал. Громко. Пронзительно. Отчаянно. Крик, который разрезал темноту, как нож, как лезвие, как что-то, что не должно существовать в этом мире. Крик, который длился всего мгновение - а потом оборвался. Резко. Внезапно. Как будто кто-то выключил звук. Как будто кто-то нажал кнопку. Как будто жизнь закончилась.

Мальчик замолчал. Тело обмякло. Глаза закрылись. Дыхание остановилось. Мёртв. Лира смотрела на это - на смерть, которая произошла в нескольких шагах, на жизнь, которая оборвалась так быстро, так легко, так нелепо. И не чувствовалось ничего. Не жалости. Не горя. Не страха. Только холод. Только пустота. Только знание: это - реальность. Это - Лабиринт. Это - то, что ждёт всех, кто входит сюда. И если не быть осторожной, если не быть быстрой, если не быть безжалостной - следующей будет она.

Двое убийц выпрямились. Посмотрели друг на друга. Кивнули. И пошли дальше - в темноту, из которой пришли. Не заметили. Не почувствовали. Не поняли, что она была там, в двух шагах, что она видела всё, что она могла бы стать следующей, если бы они обернулись. Лира стояла неподвижно. Ждала. Смотрела. Слушала. Пока их шаги не затихли вдали. Пока темнота не поглотила их. Пока тишина не вернулась - глубокая, абсолютная, мёртвая.

Тогда - вышла из тени. Подошла к телу мальчика. Посмотрела на него - на лицо, на глаза, которые были закрыты, на руки, которые лежали на камне, на кровь, которая растекалась по полу. Имени - не зналось. Откуда пришёл - не зналось. Кем был - не зналось. Но зналось: он был живым. Дышал. Чувствовал. Боялся. И теперь - мёртв. Просто мёртв. Как все остальные. Как те, кто умрёт сегодня. Как те, кто умрёт завтра. Как она сама - может быть, через час, через минуту, через секунду.

Отвернулась. Пошла дальше. В темноту. В Лабиринт. В неизвестность. Ничего нельзя было сделать для этого мальчика. Нельзя было вернуть. Нельзя было спасти. Можно было только идти. Только выживать. Только продолжать. Потому что это - единственное, что имело значение. Единственное, что было реальным. Единственное, что осталось.

Коридор изгибался. Стены двигались. Металл скрежетал. Вода капала. Ветер завывал. Лира шла. Шаг за шагом. Медленно. Осторожно. Внимательно. Была тенью. Была призраком. Была той, кого нет. И собиралась выжить - что бы ни случилось. Что бы ни ждало впереди. Что бы ни пришлось сделать. Собиралась выжить.

Потому что выбора не было. Потому что выживание - это единственное, что осталось. Потому что она - Лира. Дочь Элиаса. Та, кто не сдаётся. Та, кто идёт до конца. Та, кто выживает - несмотря ни на что.

Стена нашлась через некоторое время. Не стена коридора - другая. Особенная. Это понялось сразу, как только пальцы коснулись камня. Камень был другим. Гладким. Тёплым. Живым. Как будто его касались тысячи рук - тысячи пальцев, тысячи отчаянных попыток найти выход, тысячи последних вздохов. Ладонь провела по поверхности. Медленно. Осторожно. Чувствуя каждую трещину, каждую царапину, каждую неровность. И потом - почувствовались они. Имена. Выцарапанные в камне. Сотни. Тысячи. Миллионы. Детские имена. Взрослые имена. Имена, которые ничего не значили. Имена, которые значили всё. Имена тех, кто был здесь до неё. Имена тех, кто не вышел.

Колени опустились на камень. Пальцы провели по первому имени. «Аня». Маленькое. Кривое. Как будто его писали в спешке. Как будто его писали в страхе. Как будто его писали в темноте. Пальцы двинулись дальше. «Марк». «Лена». «Кай». «Мира». Знакомые имена. Незнакомые имена. Имена, которые слышались в Академии. Имена, которые никогда не слышались. Имена, которые были - и которых больше нет. Читались все. Каждое. Медленно. Тщательно. Как будто хотелось запомнить. Как будто хотелось сохранить. Как будто хотелось унести их с собой. Потому что если не запомнить - никто не запомнит. Если не сохранить - никто не сохранит. Если не унести - они останутся здесь. Навсегда. В темноте. В холоде. В смерти.

Лира сидела на коленях перед стеной. Долго. Очень долго. Слёзы текли по щекам - тёплые, солёные, живые. Не вытирались. Не моглось. Не хотелось. Потому что это было единственное, что можно было дать им. Единственное, что осталось. Единственное, что было настоящим. Плакалось. И читалось. И запоминалось. Имена. Сотни имён. Тысячи имён. Миллионы имён. Детей. Таких же, как она. Таких же испуганных. Таких же потерянных. Таких же одиноких. Таких же - живых. И теперь - мёртвых. Просто мёртвых. Как все остальные. Как те, кто умрёт сегодня. Как те, кто умрёт завтра. Как она сама - может быть, через час, через минуту, через секунду.

Пальцы провели по последнему имени. Оно было свежим. Совсем свежим. Как будто его написали только что. Как будто его написали - для неё. «Лира». Её имя. На стене. Среди тысяч других. Кто-то - кто-то, кто был здесь до неё, кто-то, кто знал её, кто-то, кто ждал её, - написал её имя. Лира смотрела на него. Долго. Очень долго. Потом - рука протянулась. Нашёлся острый камень. И - выцарапалось рядом. Ещё одно имя. «Михель». Почему - не зналось. Зачем - не понималось. Но это сделалось. Потому что хотелось, чтобы он был здесь. С ней. На этой стене. Среди тех, кто жил. Среди тех, кто умер. Среди тех, кто - ждал.

Встала. Посмотрела на стену последний раз. На имена. На свою жизнь. На свою смерть. Потом отвернулась. Пошла дальше. В темноту. В Лабиринт. В неизвестность. Не оглядывалась. Не моглось. Не хотелось. Потому что если оглянуться - увидится то, что осталось позади. А видеть - не хотелось. Помнить - не хотелось. Знать - не хотелось. Просто шлось. Шаг за шагом. Медленно. Осторожно. Внимательно. Тенью. Призраком. Той, кого нет. Никем. И - собиралась выжить. Что бы ни случилось. Что бы ни было впереди. Что бы ни ждало. Собиралась выжить. Потому что она - Лира. Дочь Элиаса. Сестра Михеля. Та, кто не сдаётся. Та, кто идёт до конца. Та, кто выживает - несмотря ни на что.

ГЛАВА 2: КОРИДОРЫ

Шла уже долго.

Сколько - не зналось. Время в Лабиринте текло иначе - не как вода, не как песок, не как что-то, что можно измерить или понять. Оно текло как кровь из открытой раны - медленно, тяжело, неостановимо. Каждый шаг отдавался в костях глухой вибрацией. Каждый вдох входил в лёгкие с трудом - воздух был густым, влажным, пропитанным запахом сырости и чего-то ещё, чего-то сладковатого и приторного, от чего кружилась голова и подкатывала тошнота.

Темнота вокруг была почти полной, почти абсолютной, почти вечной. Свет пробивался только откуда-то сверху - слабый, серый, дрожащий, как будто умирающий. Проникал сквозь трещины в потолке, сквозь щели в стенах, сквозь отверстия, которые не виделись, но чувствовались. Недостаточный, чтобы разогнать тьму, но достаточный, чтобы видеть контуры - стен, пола, потолка, собственных рук. Лира смотрела на эти контуры и запоминала. Каждый поворот. Каждый изгиб. Каждую трещину. Потому что зналось: если забыть - смерть. Если потеряться - смерть. Если ошибиться - смерть. А умирать не собиралась.

Стены были влажными. Это чувствовалось каждый раз, когда пальцы касались их - а касались часто, потому что в темноте нельзя было идти иначе. Пальцы скользили по холодному камню, покрытому тонким слоем воды, которая собиралась в капли и стекала вниз, оставляя на коже влажные дорожки. Камень был шершавым, неровным, изъеденным временем. В некоторых местах крошился под пальцами, осыпаясь мелкой серой пылью. В других - был гладким, отполированным, как будто его касались тысячи рук, тысячи пальцев, тысячи отчаянных попыток найти выход. Лира чувствовала эти руки. Чувствовала эти пальцы. Чувствовала эти попытки. Они остались здесь - в камне, в воде, в воздухе. Были частью Лабиринта. Были частью смерти. Были частью всего.