Анатолий Шигапов – Сад (страница 2)

Лира не двинулась. Не коснулась. Не забрала жизнь. Просто стояла и смотрела, как он исчезает в темноте - как силуэт растворяется в черноте, как шаги затихают вдали, как дыхание становится всё тише, всё дальше, всё слабее. И потом - крик. Громкий. Резкий. Пронзительный. Крик, который разрезал тишину, как нож, как лезвие, как что-то, что не должно существовать в этом мире. Крик, в котором было всё - боль, страх, отчаяние, понимание того, что конец пришёл, что надежды больше нет, что смерть неизбежна. И потом - удар. Глухой. Тяжёлый. Как будто что-то тяжёлое упало на камень. Как будто тело ударилось о пол. Как будто жизнь закончилась. И потом - тишина. Глубокая. Абсолютная. Мёртвая.

Лира стояла неподвижно. Слушала тишину. Чувствовала, как что-то внутри - что-то, что не имело названия, что-то, что жило в самой глубине существа - реагирует на эту тишину. Не страх. Не боль. Не жалость. Что-то другое. Что-то холодное. Что-то пустое. Что-то, что говорило: «Ты могла бы умереть. Но ты не умерла. Ты жива. Ты всё ещё жива. И это - единственное, что имеет значение».

Кто этот мальчик - не зналось. Имя - не зналось. Откуда пришёл и куда бежал - не зналось. Но зналось: он мёртв. Зналocь: кто-то - кто-то другой, кто-то, кто был быстрее, кто-то, кто был хитрее, кто-то, кто был безжалостнее, - убил его. И зналось: если бы она двинулась, если бы коснулась, если бы забрала жизнь - была бы на его месте. Или, может быть, нет. Может быть, была бы сильнее. Может быть, была бы жива. Но это не имело значения. Имело значение только то, что стояла здесь. Что была жива. Что продолжала идти.

Шаг вперёд. Потом ещё один. Потом ещё. Позади осталось место, где стояла. Позади остался крик, который всё ещё звучал в ушах. Позади остался мальчик, которого не зналось, но чья смерть стала частью - как и все остальные смерти, которые виделись, которые чувствовались, которые неслись в себе. Шаги продолжались. В темноту. В неизвестность. В Лабиринт, который дышал вокруг, который жил своей жизнью, который ждал, когда будет сделана ошибка. Но ошибка не планировалась. Планировалось выжить. Планировалось пройти через это. Планировалось найти выход. И планировалось сделать это в одиночку - потому что так было нужно, потому что так было правильно, потому что так было единственным способом, который остался.

Коридор изгибался. Стены двигались. Металл скрежетал. Вода капала. Ветер завывал. Шаги продолжались. Шаг за шагом. Медленно. Осторожно. Внимательно. Лира была тенью. Была призраком. Была той, кого нет. Была никем. И в этом - в этом отсутствии, в этой пустоте, в этом ничто - была сила. Не существовалось для Лабиринта. Не существовалось для тех, кто охотился в темноте. Не существовалось ни для кого, кроме себя. И этого было достаточно. Этого было более чем достаточно. Потому что единственное, что имело значение - выжить. Всё остальное было ложью. Всё остальное было иллюзией. Всё остальное было просто словами, которые ничего не значили в темноте.

Шла уже долго. Сколько - не зналось. Время в Лабиринте текло иначе - не как песок сквозь пальцы, а как смола, густая и тягучая, которая замедляла каждое движение, каждый вдох, каждую мысль. Может быть, час. Может быть, два. Может быть, целая вечность. Счёт поворотам потерялся. Коридоры, которые миновались, стены, которых касались - всё слилось в одно. Каждый шаг был таким же, как предыдущий. Каждый поворот вёл в такой же коридор. Каждый коридор был таким же тёмным, таким же влажным, таким же холодным. Лабиринт был бесконечным. Лабиринт был вечным. Лабиринт не имел ни начала, ни конца. Но выбора не было. Нужно было идти. Двигаться. Продолжать. Потому что остановка означала смерть. А умирать не собиралась.

Голоса. Слышались отовсюду и ниоткуда. Из стен, из пола, из потолка. Из темноты, которая окружала со всех сторон, которая была живой, которая дышала, которая говорила. Голоса были разными - мужские и женские, взрослые и детские, знакомые и незнакомые. Шептали, кричали, плакали, смеялись. Говорили на разных языках, но понимались все - не словами, а чувствами, не разумом, а сердцем. Рассказывали истории. Истории о боли. О страхе. О смерти. О том, что ждёт тех, кто входит в Лабиринт. О том, что ждёт тех, кто не выходит. О том, что ждёт всех - рано или поздно, так или иначе.

«...он не вернулся...»

«...она кричала, но никто не пришёл...»

«...я не хотел умирать...»

«...пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...»

Голоса были везде. Проникали в уши, в голову, в душу. Заполняли пустоту внутри - не теплом, не светом, а холодом, тьмой, отчаянием. Зубы сжались. Шаги продолжались. Слушать - не хотелось. Не моглось. Если позволить голосам заполнить себя, если позволить им говорить, если позволить им рассказать свои истории - смерть. Это зналось. Чувствовалось каждой клеткой тела. Голоса были частью Лабиринта. Были оружием. Были ловушкой. Были тем, что убивало не тело, а душу. И победа над ними не планировалась.

Но один голос всё-таки услышался. Не потому, что хотелось. Не потому, что ждалось. А потому, что он был другим. Не шептал. Не кричал. Не плакал. Не смеялся. Просто говорил - тихо, спокойно, ровно, как будто читал книгу или рассказывал сказку на ночь. И этот голос был знаком. Слишком знаком. Знался так хорошо, что сердце сжалось в груди, что дыхание перехватило, что ноги на мгновение перестали слушаться.

«...Лира...»

Голос матери. Тот самый голос, который пел колыбельные. Тот самый голос, который говорил: «Всё будет хорошо». Тот самый голос, который шептал: «Я люблю тебя» - в последний раз, перед тем как закрыть глаза навсегда. Шаги остановились. Замерли. Прислушались. Голос доносился откуда-то справа - из бокового прохода, который только что миновался, который не заметился в темноте, который был скрыт за поворотом. Зналось, что это не мать. Зналocь, что мать мертва. Зналocь, что голос - это ловушка, это обман, это часть Лабиринта, которая хочет убить. Но всё равно остановилась. Всё равно прислушалась. Всё равно позволила себе на мгновение - всего на мгновение - поверить, что мать здесь, что мать ждёт, что мать вернулась.

«...Лира, иди сюда...»

Голос был мягким. Тёплым. Любящим. Таким, каким он был при жизни. Что-то внутри - что-то, что похоронилось много лет назад, что-то, что спряталось так глубоко, что уже забылось о его существовании, - начало шевелиться. Боль. Не физическая. Другая. Та, которая живёт в душе. Та, которая никогда не заживает. Та, которая ждёт своего часа, чтобы вырваться наружу и разорвать на части. Кулаки сжались. Ногти впились в ладони. Боль - физическая, реальная, острая - отрезвила. Шаг вперёд. Потом ещё один. Потом ещё. Не на голос. Дальше. В темноту. В Лабиринт. В неизвестность.

Голос матери становился тише. Дальше. Слабее. Умолял. Плакал. Звал. Но оборачиваться - не стала. Шаги продолжались - туда, где не было голосов, где не было ловушек, где не было боли. Или, по крайней мере, где боль была другой. Где боль была физической. Где боль можно было вытерпеть. Где боль не убивала душу.

Коридор впереди разветвлялся. Три прохода. Три пути. Три возможности. И ни одной подсказки. Ни одного знака. Ни одного намёка на то, какой из них правильный. Лира стояла в темноте и смотрела на три чёрных зева, которые вели в никуда, которые не обещали ничего, кроме смерти, которые ждали, когда будет сделан выбор. Что делать - не зналось. Куда идти - не зналось. Какой путь выбрать - не зналось. Но зналось одно: стоять здесь вечно - невозможно. Нужно было выбрать. Решить. Идти.

Глаза закрылись. Глубокий вдох. Прислушивание к себе - к телу, к инстинктам, к тому, что Маркус называл «мышечной мудростью». И тело ответило. Не словами. Не логическим объяснением. Просто знанием. Просто чувством. Просто пониманием. Левый проход. Не потому, что он был светлее. Не потому, что он был шире. Не потому, что он был безопаснее. А потому, что что-то внутри - что-то, что жило глубже разума, глубже страха, глубже всего, что зналось о себе, - сказало: «Туда». Глаза открылись. Взгляд на левый проход. Шаг в него.

Темнота сомкнулась. Голоса стихли. Тишина стала абсолютной. Только шаги - бесшумные, лёгкие, осторожные - нарушали эту тишину. Только дыхание - ровное, спокойное, контролируемое - звучало в ушах. Только сердце - медленное, сильное, живое - билось в груди. Лира шла. Шаг за шагом. Медленно. Осторожно. Внимательно. Одна. В темноте. В Лабиринте. Но страха не было. Потому что страх был роскошью, которую нельзя было себе позволить. Потому что страх убивал быстрее, чем любое оружие. Потому что страх был тем, что Лабиринт хотел, чтобы она чувствовала. А давать ему то, что он хотел - не собиралась. Собиралась выжить. Собиралась пройти через это. Собиралась найти выход. И собиралась сделать это - несмотря ни на что.

Услышалось раньше, чем увиделось. Дыхание - прерывистое, хриплое, как у загнанного зверя. Шаги - тяжёлые, неуверенные, спотыкающиеся. И запах. Запах пота. Запах страха. Запах крови - тёплой, свежей, липкой. Лира остановилась. Прижалась к стене. Слилась с темнотой. Стала тенью. Стала призраком. Стала никем. Ждала. Смотрела. Слушала.

Из темноты выбежал мальчик. Не тот, который пробежал мимо раньше. Другой. Больше. Старше. Сильнее. Руки в крови - не его собственной, чужой. Глаза безумные - широко раскрытые, дикие, как у животного, которое загнали в угол. Бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни, ударяясь о стены. Не видел. Не чувствовал. Не понимал, что смерть стоит рядом. Просто бежал. От кого-то. Или от чего-то. Или от себя самого.