Анатолий Шигапов – Сад (страница 4)
Царапины. Нашлись почти сразу. Тонкие, извилистые линии, выцарапанные в камне. Неровные. Рваные. Глубокие. Как будто кто-то - отчаявшийся, испуганный, потерявший надежду - пытался оставить след. Пытался сказать что-то тем, кто придёт после. Пытался предупредить. Пытался попрощаться. Пальцы провели по ним. Одна царапина. Другая. Третья. Десятая. Сотая. Стена была испещрена ими - сотнями, тысячами, миллионами тонких линий, которые пересекались, переплетались, образовывали узоры, которые невозможно было прочитать, но которые невозможно было не почувствовать. Каждая царапина - жизнь. Каждая линия - история. Каждый след - кто-то, кто стоял здесь, в этой темноте, касался этой стены, оставлял эту отметку - и уходил. Уходил в темноту. Уходил в неизвестность. Уходил туда, откуда не возвращаются.
Лира остановилась. Прижалась ладонью к стене. Почувствовала под пальцами все эти царапины - все эти жизни, все эти истории, все эти смерти. Закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Воздух вошёл в лёгкие - холодный, влажный, пропитанный запахом камня и времени. Стояла так долго. Минуту. Две. Десять. Не зналось, сколько. Просто стоялось. Просто чувствовалось. Просто помнилось. Потому что эти царапины - эти следы - были единственным доказательством того, что здесь были люди. Что здесь были дети. Что здесь были жизни. Что здесь была смерть. И хотелось запомнить их. Всех. Каждого. Каждую царапину. Каждую линию. Каждый след. Потому что если не запомнить - никто не запомнит. Если не сохранить - никто не сохранит. Если не помнить - всё это исчезнет. Как будто никогда и не было. Как будто эти дети - эти жизни - эти смерти - не имели значения. А они имели. Имели значение. Для неё. Для тех, кто их любил. Для тех, кто их ждал. Для тех, кто не дождался. Имели значение.
Рука отнялась от стены. Посмотрелись пальцы - серая пыль, которая осталась на коже, влага, которая блестела в слабом свете, царапины, которые остались от касания камня. Вытерлись о рубашку. Медленно. Спокойно. Без эмоций. Как будто это делалось сотни раз. Как будто это было обычным делом. Как будто это не имело значения. Шаги продолжились. В темноту. В Лабиринт. В неизвестность. Не оглядывалась. Не моглось. Не хотелось. Потому что если оглянуться - увидится то, что осталось позади. А видеть - не хотелось. Помнить - не хотелось. Знать - не хотелось. Просто шлось. Шаг за шагом. Медленно. Осторожно. Внимательно.
Коридор изгибался. Стены двигались. Металл скрежетал. Вода капала. Ветер завывал. Лира шла. И с каждым шагом чувствовалось, как что-то внутри - что-то, что не имело названия, что-то, что жило в самой глубине существа, - меняется. Становится другим. Становится холоднее. Становится пустее. Становится тем, чем должно было стать. Тем, чем её сделали. Тем, чем она была - теперь. В Лабиринте. В темноте. В смерти. Шаги продолжались. Шаг за шагом. И не останавливались. Потому что остановка означала смерть. А умирать не собиралась. Не сейчас. Не здесь. Не так.
Крики. Услышались через некоторое время. Далеко. Близко. Везде. Доносились из-за стен, из-за поворотов, из-за тех мест, которые не виделись, но чувствовались. Крики детей. Мольбы о пощаде. Звуки борьбы. Удары. Падения. Тишина. Потом снова крики. Другие голоса. Другие смерти. Другие жизни, которые заканчивались.
Лира шла. Слушала. Запоминала. Помочь - не моглось. Спасти - не моглось. Остановить - не моглось. Можно было только идти. Только выживать. Только продолжать. Потому что если остановиться, если броситься на помощь, если попытаться кого-то спасти - смерть. А умирать не собиралась. Не сейчас. Не здесь. Не так.
Крики становились громче. Ближе. Отчаяннее. Слышались всё лучше - каждый звук, каждое слово, каждая мольба. Слышалось, как кто-то плачет. Как кто-то умоляет. Как кто-то кричит имя - чьё-то имя, которое уже не имеет значения, потому что тот, кто его носил, уже мёртв. Слышалось, как кто-то бежит. Как кто-то падает. Как кто-то умирает. И шаги продолжались. Шаг за шагом. Медленно. Осторожно. Внимательно. Не останавливалась. Не оборачивалась. Не смотрела. Потому что зналось: если посмотреть - увидится то, что не должно видеться. Если увидеть - запомнится. Если запомнить - нельзя будет забыть. А помнить - не хотелось. Знать - не хотелось. Чувствовать - не хотелось. Хотелось быть пустой. Холодной. Мёртвой. Как эти стены. Как этот камень. Как эта тьма. Как всё, что окружало. Хотелось быть ничем. Потому что ничто не чувствует. Ничто не помнит. Ничто не умирает. Ничто - это единственное, что может выжить в этом месте. Ничто - это единственное, что может пройти через Лабиринт. Ничто - это единственное, что может дойти до конца. И она собиралась стать ничем. Стать тенью. Стать призраком. Стать той, кого нет. Стать смертью. Стать жизнью. Стать всем. Стать ничем.
Крики стихли. Тишина вернулась - глубокая, абсолютная, мёртвая. Шаги продолжались. Шаг за шагом. Медленно. Осторожно. Внимательно. Одна. В темноте. В Лабиринте. Но страха не было. Потому что страх был роскошью, которую нельзя было себе позволить. Потому что страх убивал быстрее, чем любое оружие. Потому что страх был тем, что Лабиринт хотел, чтобы она чувствовала. А давать ему то, что он хотел - не собиралась. Собиралась выжить. Собиралась пройти через это. Собиралась найти выход. И собиралась сделать это - несмотря ни на что.
Коридор впереди сужался. Стены смыкались. Камень становился гладким, отполированным, как будто его касались тысячи рук, тысячи пальцев, тысячи отчаянных попыток найти выход. Лира чувствовала эти руки. Чувствовала эти пальцы. Чувствовала эти попытки. Они остались здесь - в камне, в воде, в воздухе. Были частью Лабиринта. Были частью смерти. Были частью всего. Шаги продолжались. Шаг за шагом. Медленно. Осторожно. Внимательно. И потом - услышались шаги. Быстрые. Лёгкие. Приближающиеся. Кто-то бежал сюда. Кто-то спешил. Кто-то хотел жить. Кто-то хотел выжить. Кто-то хотел убить.
Лира замерла. Прижалась к стене. Слилась с темнотой. Стала тенью. Стала призраком. Стала никем. Ждала. Смотрела. Слушала. Шаги приближались. Становились громче. Быстрее. Отчаяннее. Слышалось дыхание - прерывистое, хриплое, как у загнанного зверя. Слышалось, как кто-то спотыкается, падает, встаёт, бежит дальше. Слышался шорох одежды, скрежет ногтей по камню, когда он пытался удержаться за стену. Слышался страх. Настоящий. Животный. Первобытный. Страх, который нельзя подделать, который нельзя скрыть, который пропитывает каждый звук, каждое движение, каждый вздох. И потом - она появилась.
Девочка выбежала из темноты прямо на неё - маленькая, худая, с растрёпанными волосами, которые прилипли ко лбу от пота. Не видела. Темнота была слишком густой, слишком плотной, слишком непроницаемой. Просто бежала - отчаянно, слепо, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни, которые устилали пол. Руки вытянуты вперёд, пальцы растопырены, как будто пыталась нащупать путь, как будто пыталась найти что-то, за что можно ухватиться. Лицо искажено страхом - глаза широко раскрыты, рот приоткрыт, из горла вырывались хриплые, сдавленные звуки, которые не были словами, которые были просто выражением ужаса, который не помещался в маленькое тело. Пробежала мимо. Прямо мимо. В нескольких дюймах от того места, где стояла Лира, прижавшись к стене, слившись с темнотой, став невидимой. Не заметила. Не почувствовала. Не поняла, что смерть стоит рядом, что смерть смотрит, что смерть ждёт.
Но потом - остановилась. Резко. Внезапно. Как будто наткнулась на невидимую стену. Стояла в нескольких шагах - тяжело дыша, дрожа, плача. В руке - кинжал. Тяжёлый. С длинным лезвием. С кровью на кончике - свежей, тёмной, ещё влажной. Держала его так, как держат оружие те, кто никогда не убивал. Неумело. Неуверенно. Слишком крепко - так, что костяшки побелели, так, что рука онемела, так, что лезвие дрожало вместе с ней. Смотрела в темноту - туда, откуда пришла, туда, где остались те, кто хотел её убить, туда, где остались те, кого она, может быть, убила сама. Плакала. Слёзы текли по щекам - грязные, мокрые дорожки, которые оставляли следы на серой коже. Не вытирала. Не могла. Рука, которая держала кинжал, была занята. А вторая - вторая была прижата к груди, к тому месту, где под рубашкой билось сердце, как будто девочка пыталась защитить его, как будто пыталась удержать его, как будто боялась, что оно остановится.
Лира смотрела на неё. И чувствовалось что-то. Не жалость. Не страх. Не боль. Что-то другое. Что-то, что не имело названия. Что-то, что жило в самой глубине существа. Что-то, что похоронилось так давно, что уже забылось о его существовании. Лира узнала эту девочку. Видела её в Академии. В саду. На уроках. Улыбалась. Смеялась. Играла с другими детьми. Была живой. Настоящей. Как все они. Как Мира. Как Лена. Как Кай. Как Михель. Как все, кого потеряла. Как все, кого любила. Как все, кто умер. Была такой же. Такой же испуганной. Такой же потерянной. Такой же одинокой. Такой же - живой. И это делало её опасной. Не потому, что хотела убивать. А потому, что боялась. А страх - страх делал людей жестокими. Страх заставлял делать то, что никогда бы не сделали. Страх превращал в чудовищ. Страх убивал.