Анатолий Шигапов – ОСКОЛОК В СЕРДЦЕ ПЕПЕЛ КЁНИГСБЕРГА (страница 8)

Колька побледнел.

– А если он на нас донесет? Я же стихи пишу… Там всякое есть. Могут пришить антисоветчину.

– Прячь стихи надежнее, – посоветовал Иван. – И не свети их никому. Только нам читай.

Колька кивнул, но видно было, что он напуган.

С того дня они старались держаться вместе, не давая повода для подозрений. Атмосфера в училище накалилась. Каждый чувствовал себя под колпаком.

В мае, когда снег уже растаял и лес зазеленел, курсантов вывели на трехдневные учения. Жили в палатках, ходили по лесу, отрабатывали тактику. Вечерами сидели у костра, пели песни, говорили о жизни.

Однажды вечером, когда догорал костер и звезды зажглись над головой, Колька завел разговор:

– А вы задумывались, что такое война? Не наша, не немецкая, а вообще? Почему люди воюют?

– Потому что дураки, – отрезал Мишка. – Земли им мало, власти мало. А людям от этого горе.

– А может, это природа человеческая? – задумчиво сказал Колька. – В каждом из нас сидит зверь. Только у одних он спит, у других проснулся. Война его будит.

– А у тебя проснулся? – спросил Иван.

Колька помолчал.

– Не знаю. Боюсь, что проснется. Боюсь, что стану убивать и не смогу остановиться. Что душа омертвеет.

– Не омертвеет, – сказал Иван. – Ты стихи пишешь, значит, душа живая.

– Стихи… – усмехнулся Колька. – Может, они последнее, что живое останется.

– А ты, Вань? – спросил Мишка. – Ты охотник, ты к убийству привычный. Тебе легче?

– Не легче, – ответил Иван. – Отец учил: зверя убивай с уважением. За то, что он тебе жизнь дает. А человека… человека убивать – это грех. Даже если враг. Я не знаю, как с этим жить.

– А никак, – сказал Мишка. – Будешь жить, как все. После войны выпьем, забудем. Или не забудем, но делать вид будем, что забыли.

– А дети? – спросил Колька. – Что мы им скажем? Что мы убивали?

– Скажем, что защищали Родину, – ответил Мишка. – Это правда.

– Правда… – Колька вздохнул. – Правда она разная бывает.

Долго молчали, глядя на звезды. Потом разошлись по палаткам.

Иван лежал и думал: «А ведь Колька прав. Война – это зверь внутри каждого. И надо очень постараться, чтобы этот зверь не сожрал душу».

В конце апреля сорок первого их выпустили. Двадцать молодых лейтенантов, снайперов, готовых к отправке на фронт. Торжественное построение, напутственные речи, вручение удостоверений и новеньких винтовок.

Дед, Степан Матвеевич, подошел к Ивану, положил руку на плечо. Глаза его, всегда строгие, на миг потеплели.

– Ладыгин, ты – лучший. Помни это. Но на фронте лучших убивают первыми. Потому что они лезут вперед. Ты не лезь. Ты сиди в засаде, жди, стреляй наверняка. И возвращайся живым. Приказ понял?

– Понял, товарищ капитан.

– Выполняй.

Они обнялись по-мужски, коротко. Иван зашагал к строю.

Распределение было неожиданным: западная граница, Белоруссия, недалеко от Бреста. Часть, в которую направляли Ивана, стояла в лесах, в укрепленном районе. Там уже шла скрытая мобилизация, рыли окопы, строили доты.

Мишка Егоров попал в ту же дивизию, но в другой полк. Колька-воронежец – куда-то под Минск. Прощаясь, они обменялись адресами, пообещали писать.

– Ну, Ваня, свидимся после войны! – Мишка хлопнул его по плечу. – В Рязань приезжай, Нюрка тебя познакомит с подружками! Женим тебя!

– Приеду, – улыбнулся Иван. – Ты только сам не пропади.

– Куда я денусь! Я живучий! – Мишка засмеялся, но в глазах стояла тревога.

Колька молча обнял Ивана, поцеловал троекратно, по-русски, и быстро ушел, чтобы никто не видел его слез.

– Береги себя, Коля, – крикнул Иван вдогонку. – Стихи пиши!

– Буду! – донеслось издалека.

Поезд уносил Ивана на запад. В окнах мелькали подмосковные перелески, потом поля, деревни, города. Смоленск, Минск, Барановичи. Чем дальше, тем чаще попадались военные эшелоны, составы с техникой, платформы с танками. Война уже дышала в лицо.

Иван смотрел на все это и думал о Мишке, о Кольке, о Деде, об отце. О том, что скоро, очень скоро, его умение стрелять и ждать, его снайперская винтовка – всё это пригодится. И о том, что, может быть, многие из тех, с кем он учился, не вернутся.

Он достал образок матери, поцеловал его и прошептал:

– Господи, сохрани нас всех. Не дай пропасть. Помоги остаться людьми.

Поезд мчался на запад, в неизвестность. А впереди была война.

На станции назначения Ивана встретил молодой лейтенант, такой же, как он, только чуть постарше. Посадил в грузовик, повез в расположение.

– У нас тут тихо пока, – говорил лейтенант по дороге. – Немцы за рекой, на той стороне Буга. Стоят, смотрят. А мы смотрим. Такая вот жизнь.

– Долго еще так стоять? – спросил Иван.

– Кто знает? Может, месяц, может, год. Говорят, Гитлер уже готовится, но Сталин не велит стрелять первыми. Терпим.

– А если ударят?

– Тогда будем драться, – просто ответил лейтенант. – У нас приказ: стоять насмерть.

Иван смотрел на мелькающие за бортом леса, на редкие деревни, на белорусские хаты с соломенными крышами, и думал о том, что где-то там, за рекой, уже собралась огромная сила, готовая обрушиться на них. И что очень скоро его таежные навыки, его умение стрелять и ждать, его снайперская винтовка – всё это пригодится.

Он не знал тогда, что первый бой случится уже через месяц, двадцать второго июня. Что он увидит такое, от чего волосы встанут дыбом. Что потеряет многих, с кем учился и кого любил. Что его путь на запад продлится четыре долгих года, до самого Кёнигсберга.

Грузовик въехал в лес, остановился у палаток. Иван спрыгнул на землю, поправил винтовку за спиной. В лесу пахло хвоей и весной. Где-то пела птица.

– Добро пожаловать, лейтенант, – сказал встречавший. – Располагайтесь. Завтра познакомитесь с личным составом.

Иван кивнул, пошел к палатке, которая была ему указана. По дороге встретил бойца, который тащил ведро с водой.

– Здорово, новенький, – сказал боец. – Откуда?

– Из Сибири.

– О, сибиряк! – обрадовался боец. – Это хорошо. У нас тут сибиряков мало, а они крепкие. Будем знакомы: Петр, можно Петя.

– Иван.

Они пожали руки.

– Ладно, Иван, обживайся. Вечером познакомишься со всеми. А сейчас отдыхай, пока тихо.

Петя ушел, а Иван залез в палатку, бросил вещмешок, сел на нары. В палатке было полутемно, пахло махоркой и сырой землей. Где-то рядом играла гармонь, кто-то пел.

Иван закрыл глаза и представил тайгу. Бескрайние леса, чистый снег, следы зверей. Отца, сидящего у костра. Мать, поющую у печки.

– Я вернусь, – прошептал он. – Обязательно вернусь.

Он не знал, что судьба готовит ему встречу, которая перевернет всё. Что через четыре года, в разрушенном Кёнигсберге, он увидит женщину с двумя детьми, и эта встреча изменит его жизнь навсегда.

Но это будет потом. А пока – май сорок первого, западная граница, тишина перед бурей.

Иван лег на нары, закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.