Анатолий Шигапов – ОСКОЛОК В СЕРДЦЕ ПЕПЕЛ КЁНИГСБЕРГА (страница 7)

Думал о матери. Ее лицо, голос, руки – всё всплывало в памяти, когда он закрывал глаза. Она часто пела по вечерам, когда топила печь. Песни были старые, русские, протяжные. О любви, о разлуке, о смерти. Иван не любил эти песни в детстве, они казались ему грустными и непонятными. А теперь, лежа в казарме, он сам напевал их про себя. Тихо, беззвучно, одними губами.

– Вань, – шепотом окликнул его Мишка с соседних нар. – Не спишь?

– Не сплю.

– И я не сплю. Думаю о Нюрке. Интересно, что она сейчас делает? Спит, поди. Или тоже не спит, обо мне думает.

– Наверное.

– А ты о ком думаешь? – спросил Мишка.

– Об отце. О матери.

– А девушка у тебя есть?

– Нет.

– Как так? – удивился Мишка. – Ты ж парень видный, высокий, красивый. Девки должны вешаться.

– Не до девок было, – ответил Иван. – Тайга, охота, хозяйство. Да и где их там, в тайге? Медведицы только.

Мишка тихо засмеялся.

– Ну, после войны найдешь. Мы все найдем. Я вот Нюрку в загс поведу, детей нарожаем. Кучу. Чтоб землю пахать было кому.

– Хорошо, – сказал Иван. – Дай Бог.

Они замолчали. Где-то в темноте заворочался Колька, вздохнул, прошептал во сне: «Мама, не плачь… я вернусь…».

Иван перевернулся на спину, сложил руки на груди, как учила мать, и стал читать про себя молитву. «Отче наш, иже еси на небесех…» Он не знал, поможет ли это, но на душе становилось спокойнее.

В марте сорок первого пришло письмо от отца. Иван узнал конверт еще издали, схватил, разорвал, дрожащими руками развернул листок. Бумага была грубая, серая, с казенным штампом, но почерк – родной, отцовский, размашистый.

«Здравствуй, сынок мой Ваня. Пишу тебе из дому. У нас тут всё по-старому. Тайга стоит, снег тает понемногу, весна скоро. Я на охоту ходил, взял пару белок, лису поймал в капкан. Живем помаленьку. Скучаю по тебе, сынок. Ты там береги себя, учись хорошо. Война, говорят, скоро будет. Ты не бойся, Ваня. Ты охотник, ты умеешь. Бей их, гадов, если придут. А я тут, если что, тоже в ополчение пойду. Стар я еще? Нет, не стар. Сила есть. Ты главное – возвращайся. Я жду. Твой отец, Степан».

Иван перечитал письмо раз пять. Сглотнул комок в горле. Отец писал про ополчение. Знал, что будет война. Знал и не боялся.

Он спрятал письмо на груди, под гимнастеркой, ближе к сердцу. И пошел на вечерние занятия.

В тот же вечер Колька получил письмо из Воронежа. Прочитал, и лицо у него стало еще бледнее обычного.

– Вань, – позвал он. – Плохие новости.

– Что случилось?

– В нашей деревне… немцев ждут. Сестра пишет: некоторые мужики уже готовятся встречать, думают, что освободители придут. А отец мой – председатель колхоза, ему грозятся. Пишут, что если Красная Армия отступит, они его сами… сами убьют. Ироды.

– Кто пишет? – спросил Иван.

– Не знаю. Анонимки. Сестра боится.

Иван помолчал. Он плохо разбирался в политике. Для него были свои и чужие, русские и немцы, правда и кривда. Но предательство… предательство своих было хуже всего.

– Не бойся, Коля, – сказал он наконец. – Не пустим мы их. Красная Армия сильная. Отгоним.

– А если не отгоним? – Колька смотрел на него с надеждой и страхом.

– Тогда… тогда будем биться до конца. Как звери. Как учили.

– Звери… – повторил Колька. – А я не зверь, Ваня. Я человек. Я стихи пишу. Я детей учить хотел. А придется убивать.

– Придется, – жестко сказал Иван. – Чтобы они твоего отца не убили. Чтобы твою сестру не тронули. Чтобы дети, которых ты учить хотел, жили.

Колька кивнул, успокоился, ушел на свои нары. А Иван еще долго лежал, глядя в потолок, и думал о том, как тонка грань между человеком и зверем. И можно ли ее переступить и остаться человеком?

В ту ночь Ивану приснился странный сон. Будто идет он по тайге, по знакомым местам, где они с отцом охотились. Тихо, снег скрипит под ногами, деревья стоят в инее, красиво. Вдруг видит: на поляне – лось. Огромный, красивый, с ветвистыми рогами. Стоит и смотрит на Ивана. Иван поднимает ружье, целится, но не может выстрелить – рука не поднимается. А лось вдруг говорит человеческим голосом: «Зачем пришел, Иван? Зачем хочешь убить меня?» Иван отвечает: «Я охотник, я должен». А лось говорит: «Ты охотник на зверей, а станешь охотником на людей. И тогда ты перестанешь быть человеком». Иван проснулся в холодном поту.

Долго лежал, глядя в темноту. Сердце колотилось. Потом перекрестился и прошептал: «Господи, сохрани и помилуй. Не дай оскотиниться».

Утром он рассказал сон Кольке. Тот задумался.

– Это тебе знак, Ваня, – сказал он. – Душа твоя боится очерстветь. Ты не дай ей очерстветь. Помни, что мы люди. Даже когда убиваем, надо помнить, что мы люди.

– А как помнить? – спросил Иван. – Когда кругом смерть, кровь, грязь? Когда каждый день видишь, как гибнут товарищи?

– Не знаю, – честно ответил Колька. – Может, стихи писать. Или молиться. Или просто думать о чем-то светлом. О доме, о маме, о любви.

– О любви… – повторил Иван. – А ты любил кого?

– Была одна девушка, – Колька смутился. – В институте. Катей звали. Красивая, умная. Стихи мои любила. А как война началась, разъехались. Я в армию, она в эвакуацию. Не знаю, увидимся ли.

– Увидитесь, – уверенно сказал Иван. – Ты пиши ей.

– Пишу. Реже, чем хотелось бы. Бумаги мало, времени нет.

– А ты на привалах пиши. Ночью. Я посторожу, если надо.

Колька улыбнулся, благодарно кивнул.

С того дня они стали еще ближе. Иван чувствовал, что Колька – не просто товарищ, а что-то вроде совести. Тот, кто напоминает о главном.

В апреле, незадолго до выпуска, в училище произошло событие, которое всех взбудоражило. Одного курсанта, парня из Ленинграда, арестовали ночью прямо в казарме. Говорили, что он писал письма с критикой советской власти, что-то о коллективизации, о голоде, о репрессиях. Его увели, и больше никто его не видел.

В казарме стало тихо. Разговоры стихли. Люди косились друг на друга, подозревая, кто мог донести. Мишка, обычно веселый и разговорчивый, ходил мрачнее тучи.

– Стукач среди нас, – шепнул он Ивану. – Гнида. Из-за таких люди пропадают.

– А может, само вышло? – спросил Иван. – Может, письмо перлюстрировали?

– Всё может быть, – не успокаивался Мишка. – Но ты поосторожней. Вслух ничего не говори. Ни про что.

Иван и сам чувствовал эту опасность. В тайге он привык доверять чутью, и чутье подсказывало: не все здесь чисто. Кто-то смотрит, слушает, запоминает.

Однажды вечером к нему подошел парень из соседнего отделения, щеголеватый, с прилизанными волосами и бегающими глазками. Звали его Леонид, но все звали просто Леня.

– Слышь, Ладыгин, – сказал он, оглядываясь. – А ты откуда сам?

– Из Сибири, – ответил Иван.

– А родители кто?

– Отец охотник, мать умерла.

– А в бога веруешь? – спросил Леня, прищурившись.

Иван насторожился.

– А тебе зачем?

– Да так, интересно. Говорят, сибиряки все старообрядцы, молятся по-старинке.

– Никто не молится, – отрезал Иван. – Время сейчас другое.

Леня хмыкнул, отошел. Иван понял: этот будет следить, докладывать. Надо быть осторожнее.

Он рассказал об этом разговоре Мишке и Кольке. Мишка сразу набычился.

– Я этого Леню еще на первом занятии раскусил. Глаза бегают, уши торчат. Стукач, сто пудов. Будем держаться от него подальше.