Анатолий Шигапов – ОСКОЛОК В СЕРДЦЕ ПЕПЕЛ КЁНИГСБЕРГА (страница 6)

– Ты, сибирский! – орал старшина, усатый детина с голосом, перекрывающим гул турбин. – Почему ремень не по форме? Почему подворотничок грязный? Ты в казарме или в лесу? Забудь про свою тайгу! Ты теперь солдат Красной Армии!

Иван молча выслушивал, запоминал, исправлял. В тайге его учили терпению, и здесь это пригодилось.

Казарма была огромной, на сто человек. Нары в три яруса, тумбочки, табуретки. Везде запах портянок, махорки и казенного мыла. Иван быстро нашел общий язык с соседями по нарам – Мишкой из Рязани, с которым они ехали в одном поезде, и Колькой из-под Воронежа.

Колька был тихим, застенчивым парнем, чуть старше Ивана, с умными глазами и тонкими пальцами. До войны он учился в педагогическом, мечтал стать учителем литературы, но война перечеркнула все планы. Он носил очки в проволочной оправе и постоянно их протирал, отчего стекла блестели.

– Я стихи пишу, – признался он Ивану как-то вечером, когда они сидели на нарах после отбоя. – Только никому не показываю. Засмеют. Скажут: поэт, а вон из винтовки попасть не может.

– А ты покажи, – предложил Иван.

Колька достал из-за пазухи потрепанную тетрадку, протянул. Иван полистал, прочитал несколько строк. Стихи были о природе, о любви, о чем-то далеком и светлом. Написаны простыми, но точными словами. Одно стихотворение особенно зацепило:

«Когда наступит тишина над полем,

И стихнет канонада, и уйдут

В туман холодный тени, что мы с болью

Зовем врагами, – что тогда нас ждут?

Не смерть – она уже переполняет

Все души, что остались на снегу.

А жизнь, что нас так долго избегала,

Придет ли к нам? Я верить не могу…»

– Хорошо, – сказал Иван. – Правда, хорошо. Только грустно очень.

– А о чем веселом писать? – вздохнул Колька. – Война на носу. Все чувствуют. А я не хочу убивать. Я учителем хотел быть, детишек учить доброму, вечному. А придется убивать.

– Придется, – согласился Иван. – Но ты все равно пиши. Может, потом напечатают. После войны.

– После войны… – Колька горько усмехнулся. – Доживем ли?

– Доживем, – уверенно сказал Мишка, подсаживаясь к ним. – Мы ж молодые, здоровые. Фрицев побьем и вернемся. Кто в Рязань, кто в Воронеж, кто в Сибирь. Соберемся потом, выпьем за победу. Ты, Колька, нам стихи прочитаешь. А я спляшу. Иван из своей тайги медведя приведет, чтоб тоже поплясал.

Иван улыбнулся. Мишкин оптимизм был заразительным.

– А ты, Миш, кем до армии был? – спросил Иван.

– Трактористом, говорю же. Землю пахал. У нас в Рязани земля – чернозем, жирная, как масло. Хлеба – по грудь. Я свою Нюрку на тракторе катал. Она визжала, аж за версту слышно. Хорошо было.

Он замолчал, глядя куда-то вдаль, сквозь стены казармы.

– Соскучился, – тихо сказал он. – По Нюрке, по дому, по земле. Аж зубы сводит.

– Потерпи, – сказал Иван. – Вернешься.

– Вернусь, – твердо ответил Мишка. – Обязательно.

Они замолчали, думая каждый о своем. Где-то далеко, за тысячи километров, осталась их прошлая жизнь. А здесь, в казарме, начиналась новая – суровая, жесткая, но, как им казалось, правильная.

Учебный день был расписан по минутам. Тактика, огневая подготовка, топография, саперное дело, рукопашный бой. Но больше всего Ивана занимали занятия по снайпингу.

Их отобрали человек двадцать – тех, кто лучше всех стрелял на общих занятиях. Инструктором был пожилой капитан с нашивками за финскую войну. Звали его Степан Матвеевич Ковалев, но курсанты между собой называли его просто «Дед».

Дед был невысокого роста, коренастый, с лицом, изрезанным морщинами, и цепкими серыми глазами, которые, казалось, видели насквозь. Говорил он мало, но каждое слово весило пуд. На левой руке не хватало двух пальцев – потерял еще в Гражданскую, но стрелял лучше многих двуруких.

В первый день занятий он выстроил их в линейку и долго молча ходил вдоль строя, заглядывая в глаза каждому. Потом остановился напротив Ивана.

– Сибиряк? – спросил он.

– Так точно, товарищ капитан.

– Охотник?

– С отцом с детства.

– Хорошо. – Дед кивнул и двинулся дальше.

Когда обход закончился, он встал перед строем и заговорил. Голос у него был тихий, но каждый звук слышался отчетливо.

– Снайпер, – начал он, – это не просто стрелок. Это охотник. На охоте ты выслеживаешь зверя, знаешь его повадки, умеешь ждать. Здесь то же самое. Только зверь – человек. И он тоже охотится на тебя.

Он сделал паузу, обвел взглядом лица.

– Многие из вас думают: буду стрелять, как на стрельбище, – и готово. Нет. На стрельбище мишень не стреляет в ответ. На стрельбище не надо лежать в грязи сутки, не надо терпеть голод и холод, не надо бояться, что в любую секунду пуля войдет в твой лоб. Снайперская работа – это терпение. Бесконечное терпение. Тот, кто не умеет ждать, – не снайпер. Тот, кто боится, – не снайпер. Тот, кто жалеет врага, – тоже не снайпер. Жалость оставьте бабам. Здесь война. Здесь либо ты, либо тебя.

Иван слушал и вспоминал отца. Отец говорил похожее, но с одним отличием: он учил жалеть зверя. «Зверь не враг, – говорил отец. – Он за жизнь борется. Мы берем только то, что нужно для жизни. А если убиваешь просто так – ты не охотник, ты убийца». Иван тогда не совсем понимал разницу. Теперь, слушая Деда, начинал понимать: на войне, наверное, по-другому. Там зверь – человек, и он не за жизнь борется, а за смерть твою.

– Главное для снайпера – терпение, – продолжал Дед. – Ты можешь лежать в засаде сутки, двое, трое. Мокнуть под дождем, мерзнуть на ветру, терпеть голод и жажду. Мочиться под себя, если надо. Но если ты сорвешься, пошевелишься, выдашь себя – ты труп. Враг выстрелит первым.

Он подошел к стенду с винтовками, снял одну, протянул Ивану.

– Знакомься, Ладыгин. Это твой инструмент. Винтовка Мосина образца 1891 года, снайперская модификация. Прицел ПЕ. Вес четыре с половиной кило, магазин на пять патронов. Убей – люби. Почистишь сегодня после занятий. Три раза.

Иван принял винтовку, почувствовал в руках знакомую тяжесть. Похожая была у отца, только без оптики. Он погладил приклад, заглянул в ствол. Дерево было теплым, металл – холодным. Инструмент смерти.

– Любовь с первого взгляда, – хмыкнул Мишка, стоявший рядом. – Гляди, не женись на ней.

– Заткнись, Егоров, – одернул Дед. – Ладыгин дело делает. А ты лучше учись, пока я добрый. У тебя вон мишени разбросаны, как куры лапой.

Мишка смутился, опустил голову.

Дед подошел к нему, взял его винтовку, осмотрел.

– Ствол чистить надо чаще, – сказал он. – И приклад под себя подгонять. Снайперская винтовка – не трактор, на ней пахать нельзя. С ней жить надо.

Стрельбище находилось в лесу, в паре километров от казарм. Туда ходили строем, с винтовками наперевес. Зима сорокового выдалась снежная, морозная. Деревья стояли в белых шапках, воздух звенел, искрился на солнце. Иван вдыхал этот холодный, чистый воздух и чувствовал себя почти как дома. Только вместо тишины тайги – команды, свистки, грохот выстрелов.

Первые стрельбы показали, что Дед не зря обратил на Ивана внимание. Он ложился на снег, прижимался щекой к прикладу, замирал. В оптический прицел мишень была видна отчетливо – черный круг на белом фоне. Он целился, плавно давил на спуск, выстрел – пуля уходила точно в яблочко. Раз за разом, без промаха.

Дед подходил, смотрел на мишени, хмыкал.

– Ладыгин, ты где так стрелять научился? В тайге, что ли?

– Там, товарищ капитан. Отец охотник. С малых лет с ружьем.

– Хороший отец, правильно учил. Но тут тебе не белка, тут человек. Человек хитрее, он прятаться умеет. В лесу ты зверя по следу берешь, а здесь враг тоже следы заметает. Так что учись дальше.

И учился. Они изучали маскировку, способы передвижения, выбор позиции, наблюдение, определение расстояния, поправки на ветер и освещение. Дед гонял их до седьмого пота, заставлял ползать по снегу, лежать в засаде часами, мерзнуть и терпеть.

– Снайпер должен быть невидимкой, – повторял он. – Ты – тень. Ты – ветер. Ты – часть ландшафта. Если враг тебя заметил – ты проиграл.

Однажды, после особо тяжелой тренировки, когда они ползли по глубокому снегу километр, таща за собой винтовки и боеприпасы, Мишка взмолился:

– Дед, за что? Мы ж не звери, чтоб так ползать! Мы ж люди! У нас душа есть!

– Звери, Егоров, звери, – спокойно ответил Дед, останавливаясь и глядя на него в упор. – Хищники. А хищник должен быть терпеливым. Душа у тебя, говоришь? А у фрицев, которые в тебя стрелять будут, души нет? Есть. Только они её уже дьяволу продали. Помяни мое слово: на фронте это спасет тебе жизнь. А если не хочешь – вали в стройбат, там не надо ползать, там лопатой махать. Там души много не надо.

Мишка замолчал, заскрипел зубами и пополз дальше. Больше он не жаловался.

Вечерами, после отбоя, в казарме было тихо. Только слышалось дыхание сотни спящих людей, да иногда кто-то ворочался, вздыхал во сне. Иван часто лежал с открытыми глазами, глядя в темный потолок, и думал.

Думал об отце. О тайге. О последней охоте перед призывом. Они тогда взяли двух соболей, и отец сказал: «Хороший ты охотник, Ваня. Лучше меня станешь. Только помни: зверя бей, но человека жалей. Жалость – это не слабость, это сила». Иван не совсем понимал тогда, что значит «жалеть человека», когда кругом война. Но слова запомнил.