Анатолий Шигапов – ОСКОЛОК В СЕРДЦЕ ПЕПЕЛ КЁНИГСБЕРГА (страница 5)
Ей стало страшно. Не за себя – за детей. Она поняла, что мир, в котором она жила, – не настоящий. А настоящий – там, на Востоке, где льется кровь и горят деревни.
Утром Клаус уехал. Хельга проводила его, поцеловала на прощание, но внутри уже ничего не было. Только пустота и холод.
В 1943 году родилась дочь Анна. Хельга растила детей, вела хозяйство, но внутренне изменилась. Она перестала ездить на балы, редко выходила в свет, много читала и думала. Письма от Клауса приходили все реже, и она уже не ждала их с прежним нетерпением.
Доходили слухи о зверствах на оккупированных территориях. О газвагенах, о расстрелах, о концлагерях. Хельга пыталась не верить, но где-то глубоко знала: это правда. Ее муж – часть этой машины смерти. И она – жена палача.
В 1944 году Клаус приехал в последний раз. Был он мрачен, зол, много пил и почти не разговаривал с ней. А когда заговорил, сказал страшное:
– Мы отступаем. Русские прет, как звери. Они сметают всё на своем пути. Если они войдут в Германию… лучше не думать. Собирай вещи, Хельга. Уезжай в Кёнигсберг, к моим родителям. Там безопаснее. Я приеду, как только смогу.
– А ты? – спросила она.
– Я солдат. Мой долг – защищать рейх. Если придется – умру за фюрера.
Он уехал, даже не попрощавшись как следует. Хельга осталась одна с двумя детьми, старыми родителями и фрау Элизабет, верной экономкой.
В январе 1945 года русские вошли в Восточную Пруссию. Началась паника. Тысячи беженцев двинулись на запад, к морю, в надежде спастись. Хельга с детьми и фрау Элизабет добралась до Кёнигсберга, до родового особняка фон Риттеров. Город уже бомбили, но особняк пока стоял.
Клаус появился в начале апреля. Он пришел поздно вечером, усталый, злой, в пыльной форме. Обнял детей, коротко поцеловал Хельгу.
– Держится? – спросил он про город.
– Держится. Но бомбежки каждый день. Люди уходят.
– Не уходите. Здесь безопаснее, чем на дорогах. Русские уже рядом. Если что – прячьтесь в подвал. И никому не открывайте. Я постараюсь вернуться.
Он ушел. Хельга смотрела ему вслед и понимала: видит его в последний раз. Чувство было странное – смесь горя и облегчения.
7 апреля 1945 года начался штурм Кёнигсберга. Хельга с детьми и фрау Элизабет сидела в подвале, слушала грохот канонады, вздрагивала от каждого близкого разрыва. Дети плакали, она успокаивала их, как могла.
Вдруг дверь подвала распахнулась. На пороге стоял Клаус. Лицо его было перекошено ужасом.
– Они в городе! – крикнул он. – Прорвались! Я должен идти к своим. Сидите тихо. Молитесь.
Он выбежал. Хельга кинулась за ним, хотела что-то сказать, остановить, но он уже взбегал по лестнице. И в тот момент, когда он выскочил на крыльцо, грохнул выстрел.
Хельга замерла. Она видела, как тело Клауса дернулось, как он схватился за грудь, как медленно осел на крыльцо, заливая кровью белые ступени.
Она не закричала. Не бросилась к нему. Стояла, вцепившись в перила, и смотрела. Смотрела, как умирает человек, которого она когда-то любила, который был отцом ее детей, который оказался чудовищем.
Фрау Элизабет подхватила ее под руку, увлекла обратно в подвал, закрыла дверь. Хельга села на пол, обняла детей и замерла. В голове было пусто. Только одна мысль: «Всё кончено. Всё кончено».
Через несколько часов в подвал спустились русские солдаты. Впереди шел молодой офицер с усталыми глазами. Он оглядел подвал, посмотрел на Хельгу, на детей, на фрау Элизабет. Хельга вжалась в стену, ожидая худшего.
Но офицер только махнул рукой и сказал что-то своим. Солдаты ушли. Он задержался на мгновение, встретился с Хельгой взглядом. В его глазах не было ненависти, не было злобы. Только бесконечная усталость и какая-то странная, горькая жалость.
Потом он ушел. А Хельга осталась сидеть в подвале, глядя на дверь, за которой лежал труп ее мужа, и не зная, что ждет ее впереди.
Она не знала, что этот офицер – тот самый снайпер, который убил Клауса. Что их судьбы переплетутся снова. Что она будет мыть полы в его комнате. Что они полюбят друг друга. И что эта любовь разобьется о правду, как волна о скалы.
Но это будет потом. А пока был апрель 1945-го, Кёнигсберг догорал, и Хельга фон Риттер, баронесса, вдова эсэсовца, сидела в подвале разрушенного особняка и ждала неизвестно чего.
Глава 3. Иван. 1940-1941. Училище
Поезд шел на запад трое суток. Иван Ладыгин, восемнадцатилетний парень, впервые в жизни покинувший родные края, почти не спал – всё смотрел в окно на проплывающие мимо леса, поля, полустанки. Вагон был теплушкой, набитой такими же новобранцами, как он, – кто-то дремал на нарах, кто-то перекидывался в карты, кто-то травил байки. Пахло махоркой, потом, сырой одеждой и еще чем-то неуловимым, что Иван потом научился определять как запах дороги – смесь угольной пыли, железнодорожной смазки и человеческой тревоги.
За окном мелькали березы в золоте осени, деревни с покосившимися избами, синие дали лесов. Иван вглядывался в эту красоту и не мог наглядеться. В его родной Сибири лес был другим – могучим, дремучим, вековым. Здесь же природа казалась более уютной, домашней, но оттого не менее прекрасной.
– Эй, сибирский, – окликнули его. – Чего в окно уставился? Аль невесту провожаешь?
Иван обернулся. К нему подсел парень примерно его лет, круглолицый, с рыжеватым чубом и веселыми глазами, в которых прыгали чертики. Протянул руку, широкую, в цыпках.
– Мишка Егоров. С Рязани. Можно просто Миша.
– Иван. Ладыгин. Из-под Красноярска.
– Ого, сибиряк! – Мишка присвистнул. – Значит, морозов не боишься? А то говорят, у вас там зимой медведи по улицам ходят.
– Медведи в тайге ходят, а не по улицам, – усмехнулся Иван. – А морозов не боюсь. Привык.
– А мы, рязанские, тоже крепкие, – похвастался Мишка. – У нас земля – чернозем, хлеба родят – завались. Я на тракторе работал. А ты?
– Охотился. С отцом. С малых лет.
– Охотник, значит? – Мишка оживился. – Это хорошо! На фронте пригодится. Будешь фрицев щелкать, как белок.
Иван промолчал. Сравнение с фрицами и белками показалось ему странным. Белка – зверек пугливый, беззащитный, красивый. Он убивал белок ради меха, но всегда жалел их. А фрицы – люди. Другие, чужие, но люди. Впрочем, он не стал спорить.
Мишка оказался разговорчивым, всю дорогу травил анекдоты, рассказывал о своей рязанской деревне, о девушках, о том, как его провожали всем селом.
– У меня невеста осталась, – говорил он, понижая голос. – Нюрка. Красивая, глаза синие, коса до пояса. Ждать обещала. А я ей: «Вернусь, Нюра, обязательно вернусь. Орден привезу». А она плачет, глупая. Я ей говорю: «Чего ревешь? Я ж не на смерть иду, а на службу. Отслужу – и назад». А она: «Война будет, Миша». Откуда она знает? Бабы, они всё чуют.
Иван слушал и думал о своем. У него не было невесты. Была тайга, был отец, была могила матери. Он никому не обещал вернуться, потому что не знал, вернется ли. И не знал, есть ли кому его ждать. Отец писал редко, письма шли долго. В последнем, еще до призыва, отец сообщал: «Тайга нынче богатая, ждем тебя, сынок. Ягод много, зверя полно. Возвращайся поскорей». Иван перечитывал эти строки десятки раз, и каждый раз щемило сердце.
Ночью, когда все спали, он достал из-за пазухи маленький образок, который дала ему мать перед смертью, и долго смотрел на потемневшее серебро. Потом перекрестился и прошептал: «Господи, сохрани и помилуй. Отца сохрани. Меня сохрани. Дай сил». Молиться его научила мать, хотя при советской власти это было не принято. Но в тайге, вдали от начальства, люди верили по-своему.
Утром поезд прибыл в Москву.
Город встретил их грохотом трамваев, гудками автомобилей и бесконечной суетой. Иван, привыкший к тишине тайги, чувствовал себя оглушенным. Мишка тащил его за руку, показывая на дома, на вывески, на прохожих.
– Гляди, Иван, Москва! Столица! Красота-то какая! Вон, видишь, Кремль? А вон – Мавзолей, где Ленин лежит. А вон – Большой театр! Говорят, там балет показывают, девки голые пляшут.
– Голые? – удивился Иван.
– Да шучу я, шучу! – засмеялся Мишка. – В одежде. Но красиво, говорят.
Иван смотрел и не мог насмотреться. Он никогда не видел таких больших домов, таких широких улиц, такого количества людей. Но долго любоваться не дали – построили, погрузили в грузовики и повезли дальше, в училище.
Дорога петляла по Подмосковью. За окнами грузовика мелькали перелески, дачные поселки, военные городки. Воздух становился чище, тишина – глубже. Иван вздохнул свободнее: лес, хоть и не таежный, был рядом.
Училище располагалось в старых казармах, перестроенных из дореволюционных конюшен. Длинные кирпичные здания с облупившейся краской, плац, учебные корпуса, стрельбище вдалеке. Иван вышел из грузовика, вдохнул воздух – пахло гарью, мазутом и еще чем-то городским, чужим. Но зато рядом темнел лес, маня прохладой и покоем.
– Становись! – рявкнул чей-то голос.
Началась муштра.
Первые недели в училище были адом. Подъем в шесть утра, зарядка на морозе, бег в полной выкладке, строевая подготовка до седьмого пота. Иван, привыкший к таежным нагрузкам, выдерживал легче других, но всё равно уставал. Особенно тяжело давалось безмолвное подчинение чужим приказам, когда старший по званию мог наорать за малейшую провинность.