Анатолий Шигапов – ОСКОЛОК В СЕРДЦЕ ПЕПЕЛ КЁНИГСБЕРГА (страница 4)

– Да, маменька, – Хельга кивнула, глядя в окно кареты, которая везла их по Унтер-ден-Линден. – Я помню.

Баронесса вздохнула. Хельга была ее единственной дочерью, красавицей, умницей, но ужасно мечтательной и непрактичной. Всё витает в облаках, читает стихи, играет на фортепиано, а о том, как устроен мир, не имеет ни малейшего понятия. Хорошо, что есть родители, которые обо всем позаботятся.

Отель «Адлон» возвышался в конце улицы, величественный, сверкающий огнями. Швейцар в ливрее распахнул дверцу кареты, помог дамам выйти. Хельга поднялась по мраморным ступеням, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Внутри было сказочно. Огромные люстры, хрусталь, зеркала, пальмы в кадках, и всюду – красиво одетые люди. Дамы в вечерних платьях, с бриллиантами в ушах и на шеях, мужчины во фраках или в мундирах – пехота, авиация, флот, и отдельно – черная форма СС, которая в последние годы появлялась всё чаще.

Хельга прошла в зал, чувствуя на себе десятки взглядов. Она знала, что хороша. Высокая, тонкая, с золотистыми волосами, уложенными в сложную прическу, в платье небесно-голубого шелка, которое подчеркивало глаза. Жемчуг на шее был настоящим – бабушкино наследство.

Мать тут же увела ее в сторону, представляя знакомым: фрау генеральша такая-то, ее дочь, граф фон такой-то, его сын. Хельга улыбалась, кивала, говорила положенные любезности, но думала о другом. О том, что ей хочется танцевать, хочется, чтобы случилось что-то необыкновенное, что-то, что перевернет жизнь.

И это случилось.

Оркестр заиграл вальс. Пары закружились по паркету. Хельга стояла у колонны, притопывая ногой в такт, и вдруг услышала за спиной голос:

– Фрейлейн скучает? Позвольте пригласить вас.

Она обернулась. Перед ней стоял молодой офицер в черной форме СС. Высокий, стройный, с правильными чертами лица и светлыми, чуть насмешливыми глазами. На воротнике – знаки различия штурмбаннфюрера, на груди – Железный крест. Он был красив той особенной, арийской красотой, которую так любили показывать в пропагандистских фильмах.

– Я… да, конечно, – Хельга протянула руку, чувствуя, как краска заливает щеки.

Они закружились в вальсе. Он вел уверенно, сильно, но не грубо. Хельга чувствовала его руку на своей талии, его дыхание, и внутри у нее всё пело.

– Клаус фон Риттер, – представился он, когда музыка смолкла. – А вы, если не ошибаюсь, фрейлейн фон Штайнер?

– Вы меня знаете? – удивилась Хельга.

– Кто же не знает красавицу из дома фон Штайнеров? – улыбнулся он. – О вас говорят в Берлине. И, вижу, не зря говорят.

Хельга смутилась еще больше. Она не привыкла к таким комплиментам.

Они проговорили весь вечер. Клаус оказался не только красив, но и умен, образован, остроумен. Он рассказывал о своей службе, о поездках, о политике (осторожно, но с явной симпатией к новому порядку), расспрашивал Хельгу о ее увлечениях – музыке, литературе, живописи. Они обнаружили, что оба любят Шопена и Гёте, что оба выросли в поместьях, что оба немного тоскуют по старой, уходящей Германии.

Когда бал закончился и Хельга с матерью садились в карету, Клаус поцеловал ей руку и сказал:

– Надеюсь, мы увидимся, фрейлейн Хельга. Я бы очень этого хотел.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Всю дорогу домой молчала, глядя в окно на ночной Берлин. Мать понимающе улыбалась.

– Хорошая партия, – сказала она тихо. – Фон Риттеры – старинный род. Богаты, влиятельны. И сам он – с блестящей карьерой. Если сделает предложение… не дури, дочка.

– Маменька! – возмутилась Хельга, но внутри уже расцветало счастье.

Их роман развивался стремительно. Клаус ухаживал красиво, по всем правилам: цветы, конфеты, прогулки в Тиргартене, поездки за город, театры, опера. Он познакомился с родителями Хельги, очаровал их своей учтивостью и блестящими перспективами. Отец Хельги, старый барон, ворчал, что новый режим – это не совсем то, что нужно Германии, но против Клауса ничего не имел. Мать была на седьмом небе.

Сама Хельга была влюблена до безумия. Клаус казался ей идеалом – рыцарь из старых легенд, прекрасный принц, сошедший со страниц книг. Она не замечала (или не хотела замечать) того, что замечали другие: его холодный, оценивающий взгляд, когда он смотрел на людей ниже себя по положению; его циничные замечания о политике; его полную лояльность режиму, который уже начинал показывать свое истинное лицо.

Однажды, в ноябре 1938-го, они гуляли по Берлину и наткнулись на разбитые витрины еврейских магазинов. Хрустальная ночь только что прошла, город еще не оправился от погромов. Хельга с ужасом смотрела на осколки, на разграбленные лавки, на растерянных людей.

– Боже мой, Клаус, что это? – прошептала она.

– О, это народный гнев, – равнодушно ответил он. – Евреи слишком долго паразитировали на Германии. Пришло время платить по счетам.

– Но это же… это же люди, – Хельга не могла поверить, что он говорит это спокойно. – Они же ни в чем не виноваты.

– Они виноваты уже тем, что они евреи, – Клаус пожал плечами. – Не бери в голову, дорогая. Это политика. Тебя это не касается.

Хельга замолчала, но внутри у нее остался холодок. Первый маленький холодок сомнения. Она быстро забыла о нем, закрученная вихрем предсвадебных хлопот.

Свадьбу назначили на 4 июля 1941 года. К этому времени Клаус уже сделал блестящую карьеру в СС, получил повышение и новые награды. Он часто уезжал в командировки, говорил о важной работе на Востоке, но Хельга не вникала. Она жила своей жизнью: балы, приемы, покупки, встречи с подругами. Иногда Клаус привозил с собой странных людей – мрачных, с тяжелыми взглядами, которые говорили о чем-то, чего она не понимала. Но она не спрашивала. Не хотела знать.

Свадьба была пышной. Венчались в старинной кирхе под Кёнигсбергом, где стояло родовое поместье фон Риттеров. Хельга плыла по проходу в белом платье, расшитом жемчугом, с фатой длиной в пять метров. Клаус ждал у алтаря в парадной форме, при всех регалиях. Гости – сотни гостей – наполняли церковь: аристократы, военные, партийные бонзы. Были даже высокопоставленные гости из Берлина, друзья Клауса по службе.

После венчания – прием в поместье. Столы ломились от яств, шампанское лилось рекой, играл оркестр. Хельга танцевала с Клаусом, с отцом, с многочисленными родственниками, и чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете.

– Ты моя, – шептал Клаус, обнимая ее. – Навсегда.

– Навсегда, – отвечала она.

Медовый месяц провели в Италии. Венеция, Флоренция, Рим. Хельга была в восторге – она впервые видела эти города, эти шедевры искусства. Клаус был внимателен и нежен, как никогда. Казалось, ничто не может омрачить их счастье.

Но вернувшись в Германию, они попали в другой мир. 22 июня 1941 года Германия напала на Советский Союз. Клаус уехал на фронт почти сразу, оставив Хельгу в поместье одну.

Она ждала его, писала письма, получала короткие ответы с пометкой «полевая почта». В них не было нежности, только сухие отчеты о передвижениях и просьбы не беспокоиться. Хельга скучала, но старалась не унывать. Она занималась хозяйством, играла с маленьким сыном (Клаус родился в 1942-м), принимала гостей, ездила в Берлин.

А война шла своим чередом. Поначалу она казалась далекой, почти нереальной. Победы следовали одна за другой, газеты трубили о скором разгроме большевиков. Но потом что-то изменилось. Письма с фронта приходили все реже, сводки становились тревожнее, а в 1943-м, после Сталинграда, по Германии поползли слухи о страшных поражениях.

Клаус приезжал в отпуск в начале 1943 года. Хельга ужаснулась, увидев его. Он похудел, осунулся, в глазах появился какой-то нехороший блеск. Он пил больше обычного, почти не разговаривал, а когда говорил – то о вещах, от которых у Хельги кровь стыла в жилах.

– Там, на Востоке, мы строим новый порядок, – сказал он однажды вечером, сидя с бокалом коньяка. – Очищаем землю от недочеловеков. Это тяжелая работа, но необходимая. Ты не представляешь, сколько их там. Крысы. Их надо уничтожать, иначе они расплодятся и сожрут нас.

Хельга похолодела.

– Кого «их», Клаус? – спросила она тихо.

– Евреев, коммунистов, партизан. Всех, кто мешает нам. Мы проводим акции. Это чисто, эффективно. Женщины, дети – неважно. Они вырастут и станут мстить. Лучше убрать сразу.

Хельга встала, отошла к окну, чтобы он не видел ее лица. Ей стало дурно. Перед глазами стояли те разбитые витрины в Берлине, растерянные люди. А теперь – женщины, дети.

– Но… это же чудовищно, – прошептала она. – Как можно убивать детей?

– Легко, – Клаус усмехнулся. – Когда понимаешь, что это необходимо. Ты слишком мягкая, Хельга. Ты не видела того, что видел я. Большевики – звери. Они хуже зверей. Мы должны опередить их, иначе они уничтожат нас.

Он подошел, обнял ее сзади, поцеловал в шею.

– Не думай об этом, дорогая. Это мужская работа. Твое дело – растить детей и ждать меня. Всё будет хорошо. Мы победим.

Хельга не ответила. Она стояла, глядя в темноту за окном, и чувствовала, как мир вокруг нее рушится. Тот прекрасный мир балов и ухаживаний, тот идеальный принц, за которого она вышла замуж, – всё оказалось ложью.

Ночью она долго не могла уснуть. Слушала дыхание спящего Клауса и думала о том, что он говорил. О детях. О женщинах. И вдруг ясно, как на фотографии, увидела маленького Клауса, своего сына. Представила, что какой-то другой солдат, другой офицер, с другой стороны, считает его «недочеловеком» и готов убить.