Анатолий Шигапов – ОСКОЛОК В СЕРДЦЕ ПЕПЕЛ КЁНИГСБЕРГА (страница 12)
– Там, где… где убивают людей. Это ад, Хельга. Настоящий ад. Горы трупов, печи, дети… маленькие дети, которых отправляют в газовые камеры. И мой муж… он командует этим.
Хельга похолодела.
– А Клаус? – спросила она.
Ингеборг отвела глаза.
– Он тоже там был. Я видела его.
Хельга закрыла лицо руками.
– За что, Господи? За что?
– Молчи, – сказала Ингеборг. – Если узнают, что мы говорим об этом, нас тоже… Мы должны молчать.
– Я не могу молчать. Это мои дети. Их отец – убийца.
– Твои дети – немцы. Они должны гордиться отцом.
– Гордиться? – Хельга засмеялась истерическим смехом. – Гордиться тем, что он убивает детей?
Ингеборг ушла, оставив ее в слезах.
С этого дня Хельга знала правду. И эта правда жгла ее изнутри.
Зима 1944-го. Клаус приехал в последний раз. Он был страшен: худой, обросший, с безумным взглядом.
– Мы отступаем, – сказал он. – Русские уже в Пруссии. Собирай детей, уезжайте.
– Куда?
– В Кёнигсберг. К моим родителям. Там крепость, они не возьмут.
– А ты?
– Я остаюсь. Я должен защищать рейх.
– Защищать? – Хельга усмехнулась. – Ты убивать должен. Это ты умеешь.
Он ударил ее. Впервые в жизни. Хельга упала, но тотчас встала, глядя на него с ненавистью.
– Не смей больше, – тихо сказала она. – Я не боюсь тебя. Мне терять нечего.
Клаус опустил руки.
– Прости, – пробормотал он. – Я не хотел. Я сам не свой.
– Уходи, – сказала Хельга. – Уходи и не возвращайся.
Он ушел. Она смотрела ему вслед и чувствовала только облегчение.
Через месяц русские начали штурм Кёнигсберга. Хельга с детьми и фрау Элизабет пряталась в подвале особняка. Кругом рвались снаряды, горели дома. Было страшно, холодно, голодно.
7 апреля 1945 года Клаус пришел в последний раз. Он поцеловал детей, обнял Хельгу и выбежал на крыльцо. Через секунду грохнул выстрел. Хельга выглянула и увидела его тело, распростертое на ступенях.
Она не плакала. Только перекрестилась и прошептала:
– Прости, Господи, его душу. И мою, грешную.
Вечером в подвал спустились русские солдаты. Впереди шел молодой офицер с усталыми глазами. Он посмотрел на Хельгу, на детей и сказал что-то своим. Солдаты ушли, не тронув их.
Хельга смотрела на этого офицера и чувствовала странное волнение. Она не знала тогда, что он – тот самый снайпер, который убил ее мужа. И что через несколько месяцев она будет мыть полы в его комнате, а потом полюбит его.
Но это будет потом. А пока – апрель 1945-го, Кёнигсберг в руинах, и Хельга фон Риттер, вдова, мать, сидит в подвале и ждет неизвестно чего.
Глава 5. Иван. 22 июня 1941 года. Первый бой
Лагерь располагался в лесу, километрах в двадцати от Бреста. Старые сосны, песок, палатки, замаскированные ветками. Место было красивое: вековой бор, внизу речка с чистой водой, вдалеке виднелись крыши белорусских деревушек. Иван лежал на спине, глядя на звезды, и думал о доме.
Было тепло, почти жарко, даже ночью. Где-то стрекотали цикады, изредка доносился лай собак из ближайшей деревни. Пахло хвоей, речной прохладой и еще чем-то неуловимым, что Иван потом научился определять как запах мирной жизни. Последний запах мирной жизни.
В палатке спали товарищи. Слышалось сопение, храп, чей-то бормот во сне. Рядом с Иваном – лейтенант Володя Соколов, командир взвода, молодой, но уже обстрелянный, участник финской кампании. Он рассказывал, что финны – те еще снайперы, прячутся в лесу, бьют наверняка. Но наши научились. И Иван научится.
Сегодня вечером они долго разговаривали. Володя вспоминал финскую:
– Там, Ваня, такое было… Мороз под пятьдесят, снегу по пояс. А они в белых халатах, как призраки. Идешь по лесу, а пуля – вжик, и товарищ падает. И не видно никого. Только потом, когда возьмешь языка, узнаешь: снайперы, из охотников, лучшие в мире.
– А мы? – спросил Иван.
– А мы учились. Дорогой ценой, но учились. Теперь у нас свои снайперы есть. Ты, например. Дед говорит, ты лучший на курсе.
– Дед много говорит.
– Не много. Дед зря не скажет. Ты береги себя, Ладыгин. Снайперов на фронте первыми убивают. Потому что они самые опасные.
– Постараюсь.
Володя усмехнулся, хлопнул его по плечу и полез в палатку.
Иван остался один. Смотрел на звезды и думал о доме, об отце, о тайге. Последнее письмо от отца пришло неделю назад: «Тайга нынче богатая, ждем тебя, сынок». Иван улыбнулся, вспомнив отцовский почерк, корявый, но твердый.
Он достал из-за пазухи образок матери, поцеловал его.
– Мама, благослови, – прошептал он.
Потом закрыл глаза и провалился в сон.
Он проснулся от грохота. Такого, что, казалось, земля разверзлась и небо обрушилось вниз. Взрывы рвали тишину одну за другой, сотрясая воздух, заставляя дрожать всё вокруг. Иван вскочил, ничего не понимая. В палатке было темно, кто-то кричал, кто-то метался, натыкаясь на колья.
– Тревога! – заорал Володя. – Тревога! В ружье! Это война!
Война. Слово ударило в сознание, как молот. Иван лихорадочно нашаривал винтовку, патроны, ремень. Вокруг творился хаос. Рвались снаряды, свистели пули, где-то уже строчили пулеметы. Лагерь бомбили. Немецкие самолеты с черными крестами проносились низко над верхушками сосен, поливая всё свинцом.
– В укрытие! – кричал Володя. – Рассредоточиться!
Иван выскочил из палатки и прижался к земле. Рядом упал Мишка Егоров, бледный, с расширенными от ужаса глазами.
– Ваня! Что это? – закричал он, перекрывая грохот.
– Война, Миша, – ответил Иван, чувствуя, как внутри всё холодеет. – Началось.
Мишка схватил его за руку.
– А Нюрка? Моя Нюрка? Что с ней теперь?
– Не знаю, Миш. Молись, чтобы уцелела.
Мишка перекрестился, зашептал что-то.
Бомбежка длилась, казалось, вечность. Самолеты уходили, приходили новые, снова бомбили, снова строчили из пулеметов. Земля ходила ходуном, деревья падали, крики раненых смешивались с грохотом взрывов.
Когда наконец наступила тишина, Иван поднял голову. Лагеря больше не существовало. Воронки, развороченные палатки, трупы. Кто-то лежал неподвижно, кто-то кричал, звал на помощь. Пахло гарью, кровью и чем-то сладковатым, тошнотворным – запахом смерти.
– Строиться! – раздалась команда.
Иван поднялся, отряхнулся. Рядом стоял Володя, с перекошенным лицом, сжимая в руке пистолет.