Анатолий Шигапов – ОСКОЛОК В СЕРДЦЕ ПЕПЕЛ КЁНИГСБЕРГА (страница 11)

Но это будет потом. А пока был июнь 1941-го, и Хельга фон Риттер, молодая жена, будущая мать, стояла у окна своего роскошного особняка и смотрела вдаль, туда, где на востоке полыхала война.

Первое письмо от Клауса пришло через месяц. Оно было коротким, сухим, казенным: «Жив, здоров, продвигаемся. Люблю, скучаю. Клаус». Хельга перечитала его десятки раз, пытаясь найти между строк что-то большее. Не нашла.

Второе письмо было таким же. Третье – тоже. Она писала ему длинные, подробные письма о том, как растет живот, как цветет сад, как лебеди вывели птенцов. В ответ приходили короткие строчки: «Рад за тебя. Целую».

Хельга начала понимать, что Клаус меняется. Война высасывала из него жизнь, оставляя только долг.

Осенью родился Клаус-младший. Хельга писала мужу восторженные письма, описывала сына, прикладывала фотографии. Ответ пришел через месяц: «Поздравляю. Хорошо, что сын. Береги».

Ни слова любви. Ни слова нежности. Хельга плакала ночами, но днем держалась.

Фрау Элизабет утешала:

– Война, деточка. Он там, в окопах, каждый день смерть видит. Не до сантиментов. Вернется – оттает.

– А если не вернется?

– Вернется. Молитесь.

Хельга молилась. Каждый вечер становилась на колени перед распятием и просила Бога сохранить мужа. Но молитвы становились все тише, все реже. Потому что она уже не была уверена, хочет ли, чтобы он вернулся.

В декабре Клаус приехал на три дня. Хельга ждала его, нарядила елку, приготовила подарки. Но когда он вошел, она не узнала его.

Он похудел, осунулся, глаза ввалились и горели каким-то нехорошим огнем. Форма висела мешком, на лице – щетина, от прежнего лоска не осталось и следа.

– Клаус! – бросилась она к нему.

Он обнял ее механически, поцеловал в лоб.

– Как сын?

– Растет, здоров. Пойдем, покажу.

– Потом. Дай выпить.

Он прошел в гостиную, налил себе коньяку, выпил залпом, налил еще. Хельга смотрела и не верила своим глазам.

– Что с тобой? – спросила она тихо.

– Война, Хельга. Война. Ты не представляешь, что там творится.

– Расскажи.

– Не надо тебе этого знать.

Он замолчал, уставившись в камин. Хельга села рядом, взяла его руку. Рука была холодной, безжизненной.

– Клаус, я твоя жена. Я хочу знать.

Он резко повернулся к ней. В глазах мелькнуло что-то дикое.

– Хочешь знать? Хорошо. Мы там… мы очищаем территорию. Евреев, коммунистов, партизан. Мы их расстреливаем. Тысячами. Мужчин, женщин, детей. Всех. Потому что они – недочеловеки.

Хельга отшатнулась.

– Детей? – прошептала она. – Ты убиваешь детей?

– Приходится. Они вырастут и будут мстить. Так надо.

– Это… это чудовищно, Клаус. Как ты можешь?

Он вскочил, заходил по комнате.

– Ты ничего не понимаешь! Ты сидишь здесь, в тепле, с няньками, и рассуждаешь! А там – война на уничтожение! Если мы не убьем их, они убьют нас! Выбирай!

– Я выбираю жизнь, – тихо сказала Хельга. – Я не хочу, чтобы мой муж был убийцей детей.

– Твой муж – солдат. Он выполняет приказы. А ты… ты просто женщина. Молчи.

Он вышел, хлопнув дверью. Хельга осталась одна. Внутри было пусто.

Ночью она лежала в постели, глядя в потолок. Клаус спал рядом, но спал беспокойно, метался, стонал во сне. Она смотрела на его лицо, искала в нем того красивого офицера, в которого влюбилась, и не находила.

Утром он уехал, даже не попрощавшись с сыном.

С этого дня Хельга перестала ждать. Она просто жила – растила ребенка, вела хозяйство, читала книги. А по ночам ей снились дети, которых убивал ее муж.

Весна 1942-го. Хельга получила письмо от матери: «Дорогая, в Берлине тяжело. Бомбежки, голод. Твой отец вступил в ополчение. Береги себя и ребенка. Целую».

Хельга смотрела на письмо и думала: война приближается. Уже не где-то там, на Востоке, а здесь, в Германии.

В особняке стало холодно – угля не хватало. Прислуга поубавилась: кого призвали, кто уехал. Остались только фрау Элизабет и садовник, старик, не годный к службе.

Хельга сама топила камин, сама готовила, сама ухаживала за сыном. Руки, не знавшие грубой работы, покрылись мозолями. Но она не жаловалась.

В мае пришло известие: ее отец погиб под Ленинградом. Хельга долго плакала, но не удивилась. Война забирала всех.

Клаус писал редко. В письмах – сухие сводки о боях, о том, что наступают, что скоро победа. Хельга уже не верила.

Однажды, гуляя с сыном по парку, она встретила соседку, фрау Мюллер, жену другого офицера. Та была бледна, испугана.

– Фрау Хельга, вы слышали? Под Сталинградом наши в окружении. Говорят, сотни тысяч погибших.

– Слышала, – ответила Хельга. – Это ужасно.

– Мой Ганс там. Я ничего не знаю о нем уже два месяца.

– Молитесь, фрау Мюллер.

– Молиться? – женщина горько усмехнулась. – Кому? Богу, который допустил эту бойню?

Хельга не ответила.

Вечером она снова молилась. Но не за победу Германии, а за то, чтобы это скорее кончилось.

Лето 1943-го. Хельга родила дочь Анну. Роды были тяжелыми, она чуть не умерла. Но выжила.

Клаус приехал на три дня, посмотрел на дочь, поцеловал жену и снова уехал. Он был еще более мрачным, еще более чужим.

– Мы отступаем, – сказал он на прощание. – Русские прут. Готовься, Хельга. Возможно, придется уезжать.

– Куда?

– На запад. В безопасное место.

– Здесь мой дом, – сказала она. – Я никуда не поеду.

– Тогда оставайся и молись, чтобы они не пришли.

Он уехал. Хельга осталась.

Осенью дошли слухи о лагерях смерти. Говорили, что на Востоке немцы уничтожают миллионы евреев, цыган, славян. Хельга слушала и холодела. Она вспоминала слова Клауса о «чистке территории». Теперь они обретали страшный смысл.

Однажды к ней приехала подруга Ингеборг, с которой они учились в пансионе. Ингеборг была замужем за офицером СС, служившим в Польше.

– Хельга, – сказала она, когда они остались одни. – Я должна тебе рассказать. Я была там. В лагере.

– В каком лагере?