Анатолий Шигапов – ОСКОЛКИ Стеклянная Кровь (страница 4)

– Год, – сказала она. – Год прошёл. Но я не забыла. Я ничего не забыла.

Она сжала кулак. Кольцо ответило теплом.

– Я иду за тобой, дедушка, – прошептала она. – Или ты за мной. Но мы встретимся.

Луна смотрела на неё, как глаз ночного зверя. Анна не отвела взгляда.

Глава 2. Стеклянный сон

Ночь наступила слишком быстро. Анна сидела на своей кровати, поджав ноги, и смотрела, как за окном медленно угасает свет. Горы, которые днём были тёмно-синими, теперь стали почти чёрными, и только снег на вершинах ещё светился – тускло, устало, как старое серебро. Луна ещё не взошла, и небо казалось пустым, беззвёздным, как выпотрошенный мешок. Анна боялась этой пустоты. Она боялась не темноты – к темноте она привыкла ещё в интернате «Серая Ветка», где лампочки под потолком горели через одну и коридоры по ночам напоминали желудок кита. Она боялась того, что придёт вместе с темнотой. Сна.

Лукреция уже лежала на своей кровати, накрывшись одеялом до подбородка. Её бритая голова блестела в свете дежурной лампы, и шрамы на черепе – тонкие, как паутина, сложенные в руны – казались серебряными нитями. Лукреция не боялась сна. Она вообще ничего не боялась – или делала вид. Анна не могла понять, что хуже.

– Ложись, – сказала Лукреция. Голос её был хриплым, но в нём чувствовалась привычная твёрдость.

– Не хочу, – ответила Анна.

– Надо.

– Я не могу. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу её. Или не её. Стекло.

Лукреция села, свесила ноги с кровати. Её огромные ступни коснулись холодного пола, и она поёжилась – первый раз за долгое время Анна видела, как Лукреция реагирует на холод. Обычно та была как каменная стена: ни жарко, ни холодно, ни больно. Но сейчас, в этом сером, выцветшем свете, Лукреция выглядела почти уязвимой.

– Ты говорила во сне, – сказала Лукреция. – Прошлой ночью.

– Что я говорила?

– «Ты не мама. Ты стекло».

Анна опустила голову. Она помнила этот сон. Помнила, как мать – или то, что притворялось матерью – треснуло, как зеркало, и из трещин полился чёрный, маслянистый свет. Помнила голос, который назвался её дедом. Помнила, как проснулась с криком, сжимая кольцо в кулаке, и как кольцо было горячим – впервые за год.

– Это был не просто сон, – сказала Анна. – Это было послание.

– От кого?

– От Великого Стеклодува. Или от того, кто за ним стоит. Он сказал, что он мой дед.

Лукреция молчала. Её лицо было непроницаемым, как чёрный обсидиан стен. Но Анна знала – внутри неё всё кипит. Лукреция не умела показывать эмоции, но она умела думать. И сейчас она думала о том, что сказанное Анной означает конец их спокойной жизни. Не то чтобы жизнь была спокойной. Но последние месяцы, после ухода Тиграна и отъезда Кати, в Институте наступило затишье. Слишком тихое. Слишком подозрительное.

– Твой дед мёртв, – сказала наконец Лукреция. – Ты говорила. Родители твоей матери погибли, когда она была маленькой.

– Я думала, что погибли, – сказала Анна. – Но, может быть, я ошиблась. Или мне солгали.

– Кто?

– Все. Мама. Папа. Тигран. Может быть, они сами не знали правды.

Лукреция покачала головой. Она не любила теории заговора. Она любила факты. Факты были простыми: мать Анны мертва, бросилась в Пустоту; отец рассыпался в прах; Миранда погибла от осколков; кольцо треснуло; магия ушла. Всё остальное – домыслы. Опасные, ненужные, ведущие в никуда.

– Тебе нужно спать, – сказала Лукреция. – Завтра рано вставать.

– Я не могу, – повторила Анна.

– Можешь. Ты сильная.

– Сила не помогает против снов.

Лукреция встала, подошла к Анниной кровати и села рядом. Кровать прогнулась под её весом, и Анна невольно прижалась к ней, ища тепло. Лукреция была горячей – как печка, которую только что затопили. От неё пахло деревом, металлом и чем-то ещё, неуловимым, что Анна называла «запахом защиты».

– Ложись, – сказала Лукреция. – Я посижу рядом. Если ты начнёшь кричать, я разбужу тебя.

– Ты не можешь не спать всю ночь.

– Могу. Я мало сплю.

Анна хотела возразить, но не стала. Она знала, что Лукреция не отступит. В этом была её сила – и её проклятие. Лукреция не умела отступать. Она могла умереть, но не отступить.

Анна легла на спину, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. В темноте за веками всё было красным – пульсирующим, как кровь. Она слышала своё дыхание, дыхание Лукреции, скрип кровати, далёкий звон колокола на башне. Колокол бил десять. Время отбоя.

– Не засыпай, – прошептала Анна.

– Не буду, – ответила Лукреция.

Но Анна уже проваливалась.

Сон пришёл не сразу. Сначала была темнота – обычная, нестрашная. Потом появились звуки – далёкие, приглушённые, как будто кто-то говорил под водой. Потом запахи – озон, древность, стекло. Анна знала этот запах. Это был запах Пустоты. Она вдыхала его год назад, когда шла по разрушающемуся коридору, таща на себе раненую Лукрецию. Тогда она думала, что больше никогда не почувствует этого запаха. Она ошибалась.

Она открыла глаза.

Вокруг была стеклянная комната. Не та, в которой она была в прошлый раз, – больше, выше, с потолком, который терялся в серебряной дымке. Стены состояли из зеркал, и в каждом зеркале отражалась она – сотни, тысячи Анн, стоящих с одинаково испуганными лицами, с одинаково дрожащими руками. Но отражались не только они. В глубине, за её спиной, в каждом зеркале была ещё одна фигура. Мать.

– Здравствуй, Анна, – сказала мать. Голос был мягким, тёплым, как шёлк. Таким же, каким он был в детстве, когда мама пела колыбельные или читала сказки на ночь. Анна почувствовала, как к горлу подступает комок.

– Ты не мама, – сказала она, но голос дрожал.

– Я твоя мать, – сказала мать. – Я родила тебя. Я растила тебя. Я loved тебя.

– Моя мать мертва.

– Я воскресла. Ради тебя.

Мать шагнула вперёд. Она была в белом платье – том самом, в котором стояла на фотографии, когда Анна была маленькой. Волосы длинные, тёмные, без седины. Глаза живые, зелёные, как у Анны. Она протягивала руки.

– Иди ко мне, дочка. Я соскучилась.

Анна сделала шаг. Не потому, что поверила – потому, что хотела поверить. Так сильно, что ноги двигались сами, помимо воли. Кольцо на её пальце стало горячим – не обжигающе, а предупреждающе. Оно знало правду.

– Остановись, – прошептало кольцо. Нет, не кольцо – память о кольце. Та маленькая искра, которая ещё теплилась внутри треснувшего камня.

Анна остановилась.

– Ты не мама, – сказала она твёрже. – Моя мать пожертвовала собой. Она бросилась в Пустоту, чтобы закрыть её. Я видела это.

– Ты видела то, что я хотела, чтобы ты видела, – сказала мать, и её голос изменился. Стал ниже, металличнее, как звон разбитого бокала. – Твоя мать жива. Она здесь. В Пустоте. Как и твой отец. Как и все, кого ты потеряла.

– Ложь.

– Правда. Но ты не готова её принять.

Мать подошла ближе. Теперь Анна видела, что её глаза не зелёные, а серые – пустые, как у Стеклянных. И волосы не тёмные, а седые, как у той, застывшей в стеклянном кресле. И платье не белое, а прозрачное, как паутина.

– Ты убила Пустоту, – сказала мать. – Ты разрушила её сердце. Но Пустота не может быть убита. Она может быть только запечатана. А запечатал её твой дед.

– У меня нет деда.

– Есть. И он ждёт тебя.

Мать протянула руку и коснулась щеки Анны. Рука была холодной – не живой, а стеклянной. Анна почувствовала, как по коже пробежали мурашки.

– Приходи в Пустоту, Анна. Приходи домой.

– Нет.

– Придёшь. Потому что я – единственная, кто может вернуть тебе кольцо.

Анна посмотрела на свою руку. Кольцо было целым – без трещин, без царапин. Оно светилось серебряным светом, как в тот день, когда она вырезала руну «Правда» на шее Штиль.

– Как? – прошептала она.