Анатолий Шигапов – ОСКОЛКИ Пепел и Первый оборот (страница 9)

Удар пришёлся в нос.

Света вскрикнула не от боли, скорее от неожиданности и отшатнулась. Из её носа потекла кровь сначала тонкой струйкой, потом сильнее, заливая губы, подбородок, воротник школьной формы. На секунду в спальне воцарилась тишина. Девочки смотрели то на Анну, то на Свету, не понимая, что произошло. Света была королевой. Свету никто не бил. Света сама била всех.

Ты… Света коснулась лица, посмотрела на красные пальцы. Ты мне нос сломала!

Хорошо, сказала Анна.

Она не чувствовала страха. Она не чувствовала ничего, кроме пульсирующей боли в кулаке она ударила не так, и, кажется, повредила палец. Но это была приятная боль. Настоящая. Честная. Не та, что внутри, которую нельзя потрогать, а та, что снаружи, которую можно рассмотреть и сказать: здесь болит.

Света бросилась на неё. Анна не успела уклониться Света была сильнее, тяжелее, опытнее. Она повалила Анну на пол, прижала плечом к холодному линолеуму и начала бить по спине, по голове, по рукам. Анна не плакала. Она молча терпела, закрывая голову руками, и сжимала кольцо. Кольцо стало горячим не тёплым, а обжигающе горячим, как будто внутри камня зажглась маленькая печь. Света отдёрнула руку.

Что это у тебя? прошипела она.

Анна не ответила. Она встала, отряхнулась и посмотрела на Свету. Из носа той всё ещё текла кровь, смешиваясь со слезами Света плакала от злости и унижения.

Ещё раз тронешь мои вещи, сказала Анна тихо, я тебе не нос сломаю.

Она не знала, что именно она сделает. Но в её голосе было что-то такое, от чего Света вдруг испугалась. Настоящего страха, не детского, а того, который заставляет взрослых людей отступать. Света отступила.

Пришла Лидия Павловна.

Она увидела разорванные письма на полу, окровавленную Свету, Анну с красным кулаком и горящими глазами. Она не стала разбираться, кто прав, кто виноват. Она схватила Анну за ухо, вытащила в коридор и потащила вниз по лестнице.

В подвал, сказала она. Будешь знать, как драться.

Она первая начала, сказала Анна.

Молчать.

Она порвала мои письма.

Молчать, я сказала!

Подвал находился в цокольном этаже. Там было сыро, темно и холодно. Стены из грубого бетона, пол земляной, с лужами там, где протекали трубы. В углу стоял старый матрас, покрытый пятнами непонятного происхождения. Пахло плесенью, мышами и чем-то сладковато-гнилостным, от чего к горлу подкатывала тошнота.

Лидия Павловна толкнула Анну внутрь и заперла дверь.

Просидишь здесь до завтра, сказала она сквозь замочную скважину. Еды не дам. Придёшь в себя.

Я и так в себе, сказала Анна.

Ответа не последовало.

Подвал был холодным. Не таким, как на улице, когда мороз щиплет щёки и можно согреться движением. Холод здесь был другим тягучим, липким, он проникал под одежду, под кожу, в кости. Анна села на матрас, поджала ноги и обхватила себя руками. Она дрожала, но не от холода. От чего-то другого от того, что она сделала. Она ударила человека. Она разбила нос. В ней, в Анне Верещагиной, которая никогда никому не желала зла, которая любила всех маму, папу, Сахарка, даже дворника дядю Ваню, вдруг проснулось что-то тёмное, что-то злое, что-то, что она не узнавала.

Это не я, прошептала она. Это не я.

Она посмотрела на кольцо. Камень переливался в темноте не светился, нет, но в нём было что-то живое. Какая-то глубокая искра, которая пульсировала в такт её сердцу. Анна поднесла руку к лицу.

Ты грелось, сказала она кольцу. Когда я ударила. Ты стало горячим. Почему?

Кольцо не ответило. Но Анне показалось показалось, конечно, это просто игра воображения, от холода и голода, что внутри камня кто-то шевелится. Маленький, тёплый, живой.

Мама? спросила Анна. Ты там?

Тишина.

Папа?

Ничего.

Анна заплакала. Впервые за три месяца не сухо, не беззвучно, а в голос, навзрыд, как плачут маленькие дети, когда теряются в магазине или падают с велосипеда. Она плакала от холода, от голода, от страха, от одиночества, от того, что ударила человека, от того, что мама и папа никогда не узнают об этом, от того, что они не могут прийти и забрать её отсюда. Слёзы текли по щекам, капали на кольцо, на матрас, на грязный пол.

Я не хочу здесь быть, рыдала она. Я хочу домой. Я хочу к маме. Я хочу к папе. Я хочу, чтобы всё было как раньше. Я хочу, чтобы меня обняли. Я хочу, чтобы меня любили. Почему меня никто не любит? Почему меня все бросили? Я хорошая. Я стараюсь. Я убираю за собой постель, я не спорю с воспитательницами, я ем эту ужасную капусту. Почему этого недостаточно? Почему вы не вернётесь?

Она говорила с кольцом так, будто это был человек. Будто внутри камня сидел кто-то, кто мог её услышать, понять, ответить.

Мама, ты обещала, что кольцо будет меня хранить. А где ты? Где твоё обещание? Мне страшно. Мне холодно. Меня заперли в подвале, как собаку. А ты не приходишь. Ты не спасаешь. Ты обещала, что всегда будешь рядом. А тебя нет. Ты умерла. Ты оставила меня. Как бабушка. Как все.

Она говорила и говорила, и слёзы не кончались. Она выкрикивала слова, которые копились в ней три месяца обвинения, обиды, злость на маму, на папу, на весь мир. И в какой-то момент ей показалось, что кольцо стало теплее. Сначала чуть-чуть, потом сильнее. И внутри камня она услышала нет, не голос, не звук, а что-то другое, что нельзя описать словами, что-то вроде дыхания.

Ты здесь, прошептала Анна. Ты здесь, правда?

Кольцо снова стало горячим не обжигающим, как во время драки, а мягким, уютным, как мамины руки. И в этом тепле Анне послышался шёпот. Неразборчивый, далёкий, но живой. Кто-то шептал ей: «Держись». Или: «Не бойся». Или просто: «Я здесь».

Анна перестала плакать. Она свернулась калачиком на матрасе, поднесла кулак с кольцом к губам и закрыла глаза. В подвале было темно и холодно, но внутри неё впервые за три месяца стало тепло. Не от одежды, не от отопления от того, что она не одна. Кольцо было с ней. И что бы ни случилось, пока оно на её пальце, мама где-то рядом.

Она не знала тогда, что это была не мама. Это была магия, проснувшаяся от её отчаяния. Но семилетней девочке в подвале интерната, запертой на сутки без еды, было всё равно. Магия, мама, любовь для неё это было одно и то же.

Расскажи мне сказку, попросила Анна кольцо.

И ей показалось, что камень чуть-чуть ярче блеснул.

Она закрыла глаза и стала слушать. Внутри неё, глубоко-глубоко, кто-то начал рассказывать историю. О девочке, которая потеряла всё, но нашла силу. О девочке, которая плакала в подвале, но не сломалась. О девочке, которую никто не любил, но которая научилась любить себя сама.

Это была её история. Она ещё не знала этого.

Утром, когда Лидия Павловна открыла дверь, Анна сидела на матрасе с совершенно спокойным лицом. Она не плакала. Она не дрожала. Она смотрела на воспитательницу ясными, сухими глазами.

Иди умывайся, буркнула Лидия Павловна. И чтоб больше не дралась.

Я больше не буду, сказала Анна.

Она не соврала. Она больше не будет драться по-детски толкаться, царапаться, бить по носу. Она будет драться по-другому. Она будет учиться, ждать, копить силы. И однажды, когда придёт время, она ударит так, что враг не встанет.

Она вышла из подвала. Кольцо на её пальце было тёплым.

И внутри камня всё ещё горела искра маленькая, слабая, но живая.

Глава 3. Директриса Уголь

После подвала Анна стала другой. Не сразу – перемены происходили медленно, как таяние льда весной, – но те, кто смотрел внимательно, замечали. Она перестала вздрагивать, когда к ней обращались. Перестала опускать глаза, когда проходила мимо Светы. Она ходила по коридорам интерната с прямой спиной и сжатыми кулаками, и в её взгляде появилось то, что старшие девочки называли «бешенством», а воспитательницы – «дурным характером». Анна не спорила. Пусть думают, что хотят. Главное, что кольцо на её пальце больше не молчало.

Оно не светилось и не грело постоянно – нет, это было бы слишком заметно. Но в моменты, когда Анна злилась или боялась, камень становился чуть теплее. Чуть живее. Как будто внутри него билось крошечное сердце, которое просыпалось только тогда, когда Анне угрожала опасность. Она не понимала, что это значит, но привыкла к этому чувству – к тому, что она не одна. Даже когда вокруг были чужие, даже когда Катя болела и не приходила на уроки, даже когда Света смотрела на неё своими злыми глазами, – кольцо было с ней. И этого хватало.

Декабрь подходил к концу. В интернате пахло мандаринами – дешёвыми, зелёными, кислыми, но всё же мандаринами, – и хвоей, которую кто-то принёс из леса, чтобы украсить актовый зал. Девочки репетировали новогодний концерт, и даже Анну пытались привлечь к участию – спеть песню или рассказать стих, – но она отказалась. Она не хотела петь. В её мире песни кончились вместе с мамой.

Вызов к директрисе стал неожиданностью.

Это случилось в субботу, за два дня до Нового года. Анна мыла полы в спальне – её наказали за то, что она «плохо заправила кровать», хотя она заправила её так же, как всегда. Света стояла рядом и наблюдала, ухмыляясь. Светин нос был заклеен пластырем, и она выглядела от этого ещё более нелепо и злобно.

– Анна Верещагина, – голос Лидии Павловны прозвучал из коридора. – К директрисе. Живо.

Анна выпрямилась, вытерла руки о фартук и посмотрела на Свету. Та ухмыльнулась шире.

– Тебе конец, – прошептала она. – Директриса тебя выпорет.