Анатолий Шигапов – ОСКОЛКИ Пепел и Первый оборот (страница 11)

Директриса отдёрнула руку.

Она постояла ещё секунду, глядя на Анну, потом развернулась и так же бесшумно вышла из спальни. Дверь закрылась. Часы пробили половину второго.

Анна открыла глаза.

Кольцо снова стало тёплым. Камень внутри него переливался – неярко, едва заметно, но для Анны этот свет был ярче солнца.

– Ты защитило меня, – прошептала она. – Спасибо.

Кольцо не ответило. Но Анна знала – оно слышало.

Она сжала кулак, спрятала кольцо под одеяло и закрыла глаза. Спать она не будет – до утра она будет лежать с открытыми глазами, слушая, как дышат другие девочки, и ждать. Ждать, когда директриса вернётся. Но та не вернулась.

Утром, когда прозвенел подъём, Анна встала с кровати и пошла умываться. В зеркале над раковиной она увидела своё отражение – бледное, с тёмными кругами под глазами, но спокойное. Она не боялась. Теперь она знала: кольцо не просто греет. Оно защищает.

И она знала ещё кое-что: директриса Галина Аркадьевна – не просто директриса. Она – охотник. И охота началась.

Глава 4. Единственная улыбка

Катя отсутствовала три дня. Сначала Анна не придала этому значения в интернате часто кто-то болел, особенно зимой, когда сырость проникала сквозь стены и застревала в лёгких. В «Серой Ветке» всегда кто-то кашлял: по утрам, перед подъёмом, спальня наполнялась звуками влажного, надрывного кашля, который, казалось, шёл из самой глубины детских тел, истончённых плохой едой и отсутствием тепла. Анна уже привыкла к этому звуку, как привыкают к тиканью часов или шуму дождя за окном. Но когда Катя не появилась ни на завтрак, ни на обед, ни на ужин, она начала беспокоиться.

На второй день Анна спросила у Жени, рыжей девочки из Светиной компании, не знает ли та, где Катя. Жена скривилась, как будто съела лимон, и буркнула: «А мне какое дело?» и отвернулась. На третий день Анна осмелилась подойти к Лидии Павловне, которая сидела в столовой за отдельным столиком и пила чай из гранёного стакана в подстаканнике. Воспитательница была в плохом настроении у неё болела голова, и она держалась за виски жёлтыми от никотина пальцами.

Лидия Павловна, а где Катя? спросила Анна, стараясь говорить как можно вежливее. Она уже усвоила, что с воспитателями лучше не спорить и не надоедать.

Катя в лазарете, ответила Лидия Павловна, не поднимая головы. Температура. Привезут, когда поправится.

А можно мне её навестить?

Нельзя. В лазарет пускают только с разрешения врача. А врач приедет в пятницу.

Но сегодня только вторник.

Я знаю, какой сегодня день, Лидия Павловна подняла на Анну мутные глаза. Жди. Ничего с твоей Катей не случится. Не ты первая, не ты последняя.

Анна отошла. Она знала, что спорить бесполезно. В интернате правила были железными: не задавай лишних вопросов, не высовывайся, не привлекай внимания. Анна уже нарушила два из трёх привлекла внимание дракой со Светой, задала вопрос про Катю. Оставалось только не высовываться.

Но внутри неё росла тревога. Она вспоминала, как Катя кашляла в последние дни перед болезнью сухо, надрывно, прижимая кулак к губам. Как у неё горели щёки, когда они сидели на подоконнике и смотрели на серое небо. Как она говорила: «Я ничего, я просто устала». Анна корила себя за то, что не заметила раньше, не сказала воспитательнице, не заставила Катю пойти к врачу. Но что она могла сделать? Ей было семь лет. Она была ребёнком, таким же беспомощным, как и все остальные в этом сером здании.

На четвёртый день Анна проснулась с твёрдым намерением пробиться в лазарет. Она не знала, как это сделает, но знала, что должна увидеть Катю. Кольцо на её пальце было чуть теплее обычного не горячим, а именно тёплым, настороженным. Оно словно говорило: «Будь осторожна, но не отступай».

После завтрака, когда девочек повели на прогулку во внутренний двор небольшой заасфальтированный пятачок, обнесённый высоким забором с колючей проволокой, Анна отпросилась в туалет. Воспитательница, молодая и равнодушная, махнула рукой: «Иди, только быстро». Анна не пошла в туалет. Она свернула в коридор, ведущий к лазарету.

Лазарет находился на первом этаже, в конце коридора, где пахло лекарствами и йодом. Дверь была закрыта, но не заперта. Анна толкнула её, и та со скрипом открылась. Внутри было полутемно шторы задернуты, горела только настольная лампа на столе медсестры. Медсестры не было. На трёх кроватях лежали девочки. Две спали, отвернувшись к стене. Третья Катя сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в окно, на котором мороз рисовал серебряные узоры.

Катя, прошептала Анна.

Катя обернулась. Она была бледной, очень бледной губы почти белые, глаза провалились, под ними залегли тёмные круги. Но она улыбнулась. Слабо, но искренне.

Ты пришла, сказала Катя. Голос её был хриплым, как будто она натерла горло наждачной бумагой. А я думала, ты забыла.

Как я могу забыть? Анна подошла к кровати и села на край, стараясь не касаться больной. Ты как?

Лучше. Температура спала вчера. Врач сказал, что это был грипп, но я уже почти здорова. Катя кашлянула сухо, надрывно, и откашлялась. Только кашель остался.

Тебя кормят?

Дают бульон и белую булку. С маслом. Катя мечтательно закатила глаза. Я не ела белую булку с маслом с тех пор, как мама умерла. Она покупала в магазине «Невский», знаешь такие? Круглые, с хрустящей корочкой.

Анна не знала. Мама покупала хлеб в булочной на Поварской батоны с надрезами, ржаные лепёшки, круассаны. Но она кивнула.

Ты поправишься, и мы снова будем сидеть на подоконнике, сказала Анна. Я покажу тебе, как рисовать на запотевшем стекле.

Договорились.

Они помолчали. В лазарете было тихо, только часы тикали на стене старые, с маятником, который качался туда-сюда, отсчитывая секунды. Анна вдруг почувствовала, как к горлу подступает комок. Не от боли от облегчения. Катя жива. Катя поправится. Всё будет хорошо.

Ты чего? спросила Катя, заметив её глаза.

Ничего, сказала Анна. Просто рада, что ты здесь.

Я всегда буду здесь, сказала Катя. Куда я денусь?

Она не знала, что это неправда. Анна не знала тоже. Они обе верили в это «всегда», как верят дети в Деда Мороза и в то, что родители никогда не умрут.

В дверях появилась медсестра пожилая, усталая, с сеткой синих вен на руках. Она увидела Анну и нахмурилась.

Ты откуда? спросила она. В лазарет нельзя без разрешения.

Я уже ухожу, сказала Анна, вставая. Я только на минутку.

Иди, иди. И больше не приходи, пока Катю не выпишут.

Анна кивнула и вышла. Она шла по коридору, и кольцо на её пальце было тёплым не обжигающе, а мягко, как мамина ладонь на лбу. Она улыбнулась. Впервые за долгое время не сдерживаясь, не пряча улыбку в кулак. Просто улыбнулась.

На пятый день Катю выписали.

Анна узнала об этом, когда пришла в столовую на завтрак. Катя стояла у раздачи с подносом в руках худая, бледная, но живая. На ней была та же серая кофта с вытянутыми рукавами и тапки на размер больше, чтобы можно было расти. Волосы, обычно заплетённые в косичку, свисали мокрыми сосульками она только что мыла голову в душевой, потому что в лазарете этого не разрешали.

Анна забыла про поднос. Она забыла про очередь, про воспитательницу, которая следила за порядком, про Свету, которая стояла в двух шагах и жевала бутерброд с маслом. Она подбежала к Кате и остановилась в шаге, не зная, что делать. Обнимать? Не обнимать? В интернате не обнимались это было слишком личным, слишком тёплым для этого холодного места. Но Катя сама шагнула вперёд и обняла её. Крепко, по-настоящему, как будто они были сёстрами, которые не виделись сто лет.

Ты жива! сказала Анна в Катино плечо, чувствуя запах дешёвого мыла и чего-то родного, почти домашнего.

Жива, сказала Катя, и голос её был слабее, чем обычно, но в нём звучала радость. Температура была сорок. Врач сказал, что я могла умереть. Но я подумала: нет, я не умру, потому что тогда Анна останется одна со Светой. И не умерла.

Анна почувствовала, как к горлу подступил комок. Не от боли от чего-то другого, от того, что у неё не было названия. Может быть, это была любовь. Не та любовь, которую она чувствовала к маме и папе та была огромной, всепоглощающей, как море. А эта была маленькой, тихой, как ручей, который пробивается сквозь камни. Но она была.

Она не плакала. Она улыбнулась.

Это была первая улыбка за полгода.

Не широкая, не радостная просто уголки губ чуть приподнялись, и на щеках появились ямочки, которые мама называла «вишнёвыми косточками». Но это была улыбка. Настоящая. Живая.

Ты улыбнулась, сказала Катя. Я никогда не видела, чтобы ты улыбалась.

Я никогда не улыбалась, сказала Анна. С тех пор как они умерли.

Она не уточняла, кто «они». Катя знала.

Пойдём, сказала Катя, беря Анну за руку. Её ладонь была горячей остаточная температура, но Анна не отдёрнула руку. Я тебе кое-что покажу.

Они вышли из столовой, не дожидаясь конца завтрака. Воспитательница окликнула их, но Катя сказала: «Мы в туалет», и та отстала. Они прошли через коридор, мимо актового зала, где пахло пылью и старыми костюмами, мимо библиотеки, в которую никто не заходил, потому что книг там было мало и все они были про революцию и пионеров-героев. Катя вела Анну вниз, в цокольный этаж, туда, где воздух становился сырым и тяжёлым, а лампочки под потолком горели тускло-жёлтым, как глаза больной кошки.