Анатолий Шигапов – ОСКОЛКИ Пепел и Первый оборот (страница 12)

Анна никогда не была в цокольном этаже. Детям туда запрещалось ходить там находились котельная, прачечная и старые подсобки, в которых, по слухам, водились крысы размером с кошку. Но Катя шла уверенно, как будто знала здесь каждый угол. Она остановилась перед дверью с табличкой «Кладовая. Посторонним вход воспрещён». Дверь была приоткрыта замок сломан, ручка болталась на одном шурупе.

Сюда, сказала Катя, проскальзывая внутрь.

Анна последовала за ней. За дверью оказалась маленькая комнатка без окон, заваленная старыми матрасами, сломанными стульями и коробками с ёлочными игрушками стеклянными шарами с облезлой краской, картонными звёздами, ватными снежинками, пожелтевшими от времени. Пахло пылью, нафталином и ещё чем-то сладковатым, похожим на сушёные яблоки. В углу стояла перевёрнутая ванна на ржавых ножках чугунная, тяжёлая, с облупившейся эмалью.

Это моё место, сказала Катя. Когда мне плохо, я прихожу сюда. Никто не знает.

Откуда ты узнала про него? спросила Анна, оглядываясь. Стены были каменными, холодными, с пятнами сырости. В одном углу висела паутина огромная, как рыбацкая сеть, с толстым пауком в центре.

Сама нашла. В первый месяц. Я спряталась здесь, когда Света хотела меня побить. Катя поморщилась, вспоминая. Она поймала меня в коридоре после ужина и сказала, что если я не отдам ей мамины серёжки, она вырвет мне волосы. А у меня не было никаких серёжек. Я просто сказала, что они у меня есть, потому что не хотела выглядеть бедной.

И что ты сделала?

Я убежала. Забежала сюда, закрылась и просидела три часа, пока Света не ушла. Катя села на перевёрнутую ванну, похлопала ладонью по соседнему месту. С тех пор это моя комната. Я прихожу сюда, когда хочу побыть одна.

Анна села рядом. Поверхность ванны была холодной, покрытой слоем пыли, которая тут же прилипла к её школьной форме. Но ей было всё равно. Рядом с Катей даже холодная ванна казалась тёплой.

Ты никому не рассказывала про это место? спросила Анна.

Никому. Ты первая.

Почему мне?

Катя посмотрела на неё долгим взглядом серые глаза в сером свете, проникавшем сквозь щели в двери, казались почти прозрачными.

Потому что ты не такая, как они, сказала Катя. Ты не смеёшься надо мной. Не тыришь мои вещи. Не говоришь гадости. Ты просто… есть. И этого достаточно.

Анна опустила глаза. Она не знала, что сказать. Дома её хвалили за оценки, за рисунки, за то, что она вежливая и послушная. Здесь её никто не хвалил. И вдруг оказалось, что быть «просто есть» этого достаточно. Что не нужно ничего делать, ничего доказывать. Можно просто сидеть на старой ванне в пыльной кладовке и молчать, и это будет дружбой.

У меня есть кое-что, сказала Катя, нарушая тишину. Она засунула руку в карман кофты и достала маленький кулёк, завёрнутый в газету. Держи.

Анна развернула газету. Это был старый номер «Вечерней Твери» дата прошлогодняя, заголовок про надой молока и уборку картофеля. Внутри лежало печенье два квадратных, с надписью «Юбилейное», и одно круглое, с трещиной посередине. Анна не ела печенья с того дня, когда тётя Лена напекла блинчиков. В интернате печенье давали только по праздникам, и то по одному, маленькому, похожему на сухарь.

Откуда у тебя? спросила Анна, не веря своим глазам.

Я стащила в столовой, прошептала Катя, приложив палец к губам. Повариха отвернулась, а я хоп! в карман. Три штуки. Одну я уже съела, пока болела. А две тебе.

Это твоё печенье, сказала Анна. Ты болела, тебе нужно есть.

Я наелась в лазарете. Там давали бульон и белую булку с маслом. Я такие булки не ела с тех пор, как мама… Катя не договорила, но Анна поняла. В общем, ешь. Я хочу, чтобы ты попробовала.

Анна взяла печенье. Оно было твёрдым, почти чёрствым видимо, лежало в кармане несколько дней, но она откусила маленький кусочек и почувствовала вкус. Сладкий, песочный, с привкусом ванилина и ещё чего-то неуловимого, что напомнило ей о доме. О маминых пирогах, о папином кофе, о воскресных завтраках, когда можно было лежать в кровати до полудня и слушать, как родители переговариваются на кухне.

Вкусно? спросила Катя.

Очень, сказала Анна. Спасибо.

Она доела печенье оба квадратных, потому что Катя настояла, и облизала пальцы. Катя смотрела на неё и улыбалась той улыбкой, которая не требует слов.

А теперь, сказала Катя, я научу тебя плести фенечки. Умеешь?

Нет, призналась Анна. Мама покупала мне готовые браслеты. В магазине.

А я сама делаю, Катя достала из другого кармана пучок разноцветных ниток красных, синих, зелёных, жёлтых. Они были спутаны в клубок, но Катя ловко распутала их за несколько секунд. Это я тоже стащила. В швейной мастерской. Там их всё равно выбрасывают, обрезки. А я собираю. Хочешь, научу?

Хочу, сказала Анна.

Катя отмерила шесть ниток, каждую длиной с ладонь, и связала их узелком. Потом показала, как закрепить узел на колене чтобы нитки не разбегались, и начала плести. Её пальцы двигались быстро, привычно, перебирая нитки в определённом порядке: красную поверх синей, синюю поверх зелёной, зелёную поверх жёлтой, жёлтую поверх красной. Пальцы Кати были тонкими, с обкусанными ногтями и мозолями на подушечках от ниток, от ручки, от холодной воды, которой она мыла полы.

Смотри, это называется «прямое плетение», объясняла она. Самое простое. Можно делать узоры ёлочку, ромбики, сердечки, но сначала научись просто полоски.

А ты умеешь сердечки? спросила Анна.

Умею. Катя улыбнулась. Я сплела браслет с сердечками для своей мамы, когда она болела. Она носила его до самого конца. Даже в больнице. Медсёстры смеялись, а она говорила: «Это моя дочка меня любит».

Анна смотрела на Катины руки, и ей казалось, что она видит не просто нитки, а что-то большее. Каждая нитка это день, каждый узел это воспоминание. Катя вплетала в свои фенечки боль, и любовь, и надежду, и получались узоры, которые нельзя было прочитать, но можно было почувствовать.

Давай я попробую, сказала Анна.

Катя передала ей нитки. Анна взяла их дрожащими пальцами она никогда не была рукодельницей, дома за неё всё делали другие. Она умела рисовать, лепить из пластилина, собирать пазлы, но нитки не слушались. Они путались, скользили, выскальзывали из пальцев. Узел, который Катя завязала за секунду, Анна мучила целую минуту.

Не торопись, сказала Катя. У меня в первый раз тоже не получилось. Я три дня плела одну фенечку, распускала и снова плела. А теперь могу с закрытыми глазами.

Как ты научилась? спросила Анна, пытаясь во второй раз переложить красную нить поверх синей.

Мама научила. Катя помолчала. Это было единственное, что она могла мне дать. Денег не было, игрушек не было, а нитки были. Она сидела со мной на кухне, показывала, и мы плели вместе. А потом она заболела и не могла уже плести. Только смотрела. А я плела для неё. Каждый день по браслету. У неё их накопилась целая коробка.

А где они сейчас?

Не знаю. Катя пожала плечами. Когда она умерла, меня забрали в детдом. Все вещи пропали. Я даже фотографии не сохранила. Только память.

Анна посмотрела на своё кольцо. Оно было тёплым не горячим, а именно тёплым, уютным, как мамин свитер. Она вдруг подумала о том, как мало у неё осталось от родителей. Фотография. Зажигалка. Кольцо. И память, которая с каждым днём становилась всё более расплывчатой, как акварель под дождём.

У меня есть мамина фотография, сказала Анна. Если хочешь, я покажу.

Покажешь?

Да. Но не здесь. В спальне, когда все уснут.

Катя кивнула. Она взяла руки Анны в свои и помогла ей правильно переложить нитки красную поверх синей, синюю поверх зелёной, зелёную поверх жёлтой. Пальцы у Кати были горячими температура ещё не прошла до конца, но Анне это было приятно.

Смотри, сказала Катя. Ты делаешь успехи.

Анна посмотрела на браслет. Он был кривым, узлы разного размера, нитки торчали в разные стороны. Но это был браслет. Самый первый в её жизни, сделанный своими руками.

Получилось, сказала Катя. Молодец.

Спасибо, сказала Анна.

Она смотрела на браслет и чувствовала что-то, чего не чувствовала очень давно. Гордость. Не за то, что её похвалили в интернате хвалили редко и неискренне, а за то, что она смогла. Сама. Без мамы, без папы, без помощи. Смогла.

Это тебе, сказала Анна, протягивая браслет Кате.

Нет, это ты сплела, он твой.

Я хочу, чтобы он был у тебя. На память. О том, что мы здесь сидели и ели печенье.

Катя посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах блеснули слёзы не от грусти, а от чего-то другого, от того, что она, наверное, тоже давно не чувствовала. Потом она взяла браслет и надела на запястье. Красная, синяя, зелёная, жёлтая цвета перемешались в кривой, но красивой последовательности.

Мы теперь сёстры? спросила Катя.

Сёстры, сказала Анна.

Навсегда?

Навсегда.

Они сидели на перевёрнутой ванне, в пыльной кладовке, где пахло нафталином и прошлым, и плели фенечки. Катя научила Анну ещё одному узору «ёлочке», и у Анны получилось лучше, чем в первый раз. Пальцы привыкали, нитки слушались, и мир за стенами кладовки переставал существовать. Не было интерната, не было Светы, не было директрисы с её стеклянным кулоном. Были только они две девочки, две сироты, две сестры, которые нашли друг друга в этом холодном, сером месте.

А ты когда-нибудь думала о том, чтобы сбежать? спросила Катя, когда они закончили третью фенечку.