Анатолий Шигапов – ОСКОЛКИ Пепел и Первый оборот (страница 13)

Думала, сказала Анна. Но куда?

Не знаю. Куда-нибудь. Где нет интернатов и воспитательниц.

Там нет и еды, сказала Анна. И тепла.

А здесь есть?

Анна посмотрела на свои руки. На кольцо, которое слабо мерцало в полутьме. На браслеты, которые они сплели. На Катю, которая сидела рядом, худая, бледная, но живая.

Здесь есть ты, сказала Анна. И это лучше, чем еда.

Катя засмеялась тихо, чтобы не услышали, и Анна засмеялась тоже. Они смеялись, сидя на старой ванне, и смех был таким громким, таким настоящим, что, казалось, стены кладовки вот-вот рухнут. Паук в углу замер, испуганный этим звуком, которого он, наверное, никогда не слышал.

В тот вечер, когда они вернулись в спальню, Света посмотрела на них и хотела что-то сказать, но передумала. Может быть, она увидела что-то в глазах Анны то, что заставило её промолчать. А может быть, просто устала. Пластырь на её носу уже сняли, остался только маленький шрам, который делал её похожей на бандитку из дешёвого фильма. Но в её взгляде не было прежней злобы только усталость и что-то похожее на зависть.

Чего вы такие весёлые? спросила она, но в голосе не было яда.

Так, сказала Катя. Просто жизнь хороша.

Света фыркнула и отвернулась. Анна и Катя легли в свои кровати их разделял проход в полметра, но для них это было как стена. Они не могли говорить воспитательница дежурила в коридоре, но они смотрели друг на друга в темноте и улыбались. Анна сжала кольцо в кулаке. Оно было тёплым не горячим, а мягким, как мамина ладонь.

Спокойной ночи, сестра, прошептала Катя едва слышно.

Спокойной ночи, сестра, ответила Анна.

Она закрыла глаза и впервые за полгода заснула без кошмаров. Ей снилась мама. Мама стояла на берегу моря того самого, с фотографии, в белом платье, с распущенными волосами. Ветер трепал её юбку, и она улыбалась. Рядом с ней стоял папа в рубашке с закатанными рукавами, с папиросой в зубах (хотя папа не курил, но во сне это было нормально). Они смотрели на Анну и кивали, будто говорили: «Всё правильно, дочка. Ты не одна».

Анна подбежала к ним, хотела обнять, но между ними встала стеклянная стена прозрачная, холодная, непроницаемая. Она ударила по ней кулаком, но стена не разбилась. Мама покачала головой и приложила палец к губам. «Не сейчас, сказала она без звука. Потом».

Анна проснулась. Лампочка под дверью горела тускло-жёлтым. Катя спала, отвернувшись к стене, и её плечо мерно поднималось и опускалось в такт дыханию. Анна посмотрела на кольцо. Оно не светилось, но было тёплым совсем чуть-чуть, едва заметно. Она поднесла его к губам и прошептала:

Я не одна.

Кольцо не ответило. Но внутри камня там, где иногда мелькала искра, ей показалось, что кто-то улыбнулся.

На следующий день Анна и Катя снова встретились в кладовке. Они принесли с собой по кусочку хлеба, который удалось стащить в столовой, и разделили его пополам. Хлеб был чёрствым, с кисловатым привкусом, но с Катей он казался вкусным.

А ты умеешь рисовать? спросила Катя.

Умею, сказала Анна. Меня учила мама.

Нарисуй что-нибудь.

Анна огляделась. Ни бумаги, ни карандашей не было. Тогда она взяла острый камешек, который нашла на полу, и начала рисовать на стене прямо на сырой штукатурке. Она рисовала дом. Большой, с башенкой, с окнами, в которых горел свет. Рядом дерево с яблоками. Ещё ниже пони, белого, с чёрными пятнами на крупе.

Это твой дом? спросила Катя.

Был, сказала Анна. Теперь там живут чужие люди. Бабушка продала его.

А пони?

Сахарок. Его тоже продали. Или отдали в приют. Я не знаю.

Анна рисовала дальше. На крыше дома она нарисовала трёх человечков маму, папу и себя. Они стояли рядом, держались за руки и улыбались.

Хороший рисунок, сказала Катя. Грустный, но хороший.

Почему грустный?

Потому что этого нет.

Анна посмотрела на рисунок. Катя была права этого нет. Дом продан, пони исчез, родители умерли. Осталась только картинка на стене, которая сотрётся через неделю, когда стены покроются новой сыростью. Но пока она была живая, тёплая, настоящая.

Я хочу показать тебе кое-что, сказала Анна.

Она сняла кольцо в первый раз за всё время. Оно было тяжёлым тяжелее, чем казалось, и на внутренней стороне были выгравированы какие-то знаки. Анна не понимала их, но знала, что они что-то значат.

Смотри, сказала она, протягивая кольцо Кате. Мама подарила. Сказала, что это оберег.

Катя взяла кольцо в руки, повертела, поднесла к свету. Внутри камня что-то блеснуло живое, пульсирующее.

Оно тёплое, сказала Катя. Как будто живое.

Оно и есть живое, сказала Анна. Иногда оно греет меня. А иногда становится холодным, когда рядом опасность.

Опасность? Какая опасность?

Не знаю. Анна забрала кольцо и надела обратно. Но я чувствую. Директриса, например. Она странная. У неё на шее кулон стеклянный, и внутри что-то движется.

Я видела, сказала Катя. Он мне не нравится. В нём есть что-то… злое.

Они помолчали. Паук в углу зашевелился может быть, ему надоело их слушать.

Ты никому не рассказывай про кольцо, сказала Анна. Пожалуйста.

Не расскажу, сказала Катя. Клянусь.

Ты уже один раз клялась. Что мы сёстры навсегда.

И сдержу обе клятвы.

Они сидели в темноте, держась за руки, и им казалось, что эта темнота не враг, а друг. Что она укрывает их от всего мира, от Светы, от директрисы, от прошлого и будущего. Что в этой кладовке, среди пыли и старых матрасов, они в безопасности.

Но Анна знала кольцо не обманешь. Оно было тёплым, но где-то на грани ощутимого чувствовалась холодная ниточка, которая тянулась сверху из кабинета директрисы, из стеклянного кулона, из того места, откуда шёл шёпот. Опасность не исчезла. Она просто затаилась.

Как кошка перед прыжком.

Глава 5. Тайна стеклянного кулона

После той ночи в кладовке что-то изменилось. Не в интернате интернат оставался прежним: серые стены, железные кровати, запах капусты и хлорки. Изменилось что-то внутри Анны. Она больше не чувствовала себя одной. Даже когда Катя была в другом конце коридора или на уроке в соседнем классе, Анна знала она есть. Где-то рядом. И этого знания хватало, чтобы утро перестало быть таким холодным, а вечер таким тёмным.

Они виделись каждый день. После уроков, перед ужином, они встречались в кладовке их тайной комнате, о которой никто не знал. Катя приносила нитки, Анна камешки для рисования на стенах. Они плели фенечки, разговаривали, иногда просто молчали. В тишине было своё тепло не такое громкое, как смех, но более глубокое, как подземный источник, который не видно, но чувствуешь кожей.

А ты замечала, спросила Катя однажды, перебирая нитки, как директриса смотрит на тебя?

Анна оторвалась от плетения. Она плела уже четвёртую фенечку красную с жёлтым, в честь заката, который они видели вчера из окна кладовки (если можно было назвать окном узкую щель под потолком, через которую пробивался серый свет).

Замечала, сказала Анна. Она всегда смотрит на мои руки.

На кольцо?

Да.

Катя помолчала. Её пальцы замерли на нитках, и Анна заметила, как подушечки дрожат мелко, едва заметно.

Оно не простое, правда? спросила Катя. Твоё кольцо. Я чувствую. Когда ты его снимала и давала мне подержать, у меня по спине побежали мурашки. Как будто кто-то прошёлся холодными пальцами.

Я тоже чувствую, сказала Анна. Но не знаю, что это. Мама сказала, что это оберег. Что он будет меня хранить. Но она не сказала, от кого.

Может быть, от директрисы?

Анна подняла голову. В полутьме кладовки глаза Кати казались двумя серыми звёздами бездонными, внимательными.

Почему ты так думаешь? спросила Анна.

Потому что я видела её кулон. Катя отложила нитки и подалась вперёд, понизив голос до шёпота. Он стеклянный. Шар на цепочке. И внутри что-то движется. Не вода, не дым что-то живое. Я заметила это вчера, когда она проходила мимо нас в коридоре. Был уже вечер, лампочки горели тускло, и кулон засветился. Не ярко, а так изнутри. Как будто там горела маленькая лампочка, но не электрическая, а… другая.

Анна вспомнила. Да, она видела этот кулон в кабинете, когда директриса наклонялась вперёд, разглядывая её кольцо. Тогда Анне показалось, что внутри шара что-то шевелится тёмное, живое, пульсирующее. Она подумала, что это игра света или её воображение. Но теперь, после слов Кати, сомнений не осталось.