Анатолий Шигапов – ОСКОЛКИ Пепел и Первый оборот (страница 10)

Анна не ответила. Она сняла фартук, положила тряпку в ведро и вышла. Кольцо на её пальце стало чуть теплее – едва заметно, но достаточно, чтобы Анна почувствовала: что-то будет. Что-то нехорошее.

Кабинет директрисы находился на третьем этаже, в конце длинного коридора, куда детям запрещалось заходить без вызова. Анна поднялась по лестнице, миновала дверь с табличкой «Бухгалтерия», потом «Медицинский кабинет», потом «Методический кабинет», и остановилась перед тяжёлой дубовой дверью с медной ручкой в виде львиной головы. Дверь была старой – наверное, ровесницей здания, – и Анна вдруг подумала, сколько девочек стояло здесь до неё. Сколько из них боялись. Сколько плакали. Сколько надеялись, что директриса скажет им что-то хорошее.

Она постучала.

– Войдите, – раздался голос изнутри. Мягкий, вкрадчивый, как кошачье мурлыканье.

Анна вошла.

Кабинет был не похож на остальные помещения интерната. Здесь не пахло капустой и хлоркой. Здесь пахло деревом, старыми книгами и чем-то сладким – может быть, ванилью, а может быть, духами. Пол был паркетным, натёртым до блеска, стены – обиты тёмно-зелёным сукном, на котором висели портреты в тяжёлых рамах. На подоконнике стояли живые цветы – фиалки, бегонии, какие-то вьющиеся растения, которые спускались до самого пола. И посреди всего этого великолепия, за огромным письменным столом красного дерева, сидела директриса.

Она была высокой – даже сидя, это было заметно, – и худой, как трость. Её лицо напоминало восковую маску: гладкое, бледное, с мелкими морщинами вокруг глаз, которые делали её одновременно старой и молодой. Волосы, седые с рыжиной, были собраны в тугой пучок на затылке. Но самое странное было в её глазах – серых, почти прозрачных, как лёд на зимней реке. Они смотрели на Анну с такой интенсивностью, что девочке захотелось отступить на шаг.

– Здравствуй, Анна, – сказала директриса, и её губы растянулись в улыбке. Улыбка была слишком широкой, слишком сладкой, слишком… фальшивой. Как будто кто-то нарисовал её на лице куклы и забыл стереть. – Меня зовут Галина Аркадьевна. Но ты можешь звать меня просто Галина Аркадьевна. Садись.

Она указала на стул перед столом – деревянный, с высокой спинкой, явно не предназначенный для детей. Анна села. Стул был слишком большим, ноги не доставали до пола, и она чувствовала себя маленькой, беспомощной, хотя старалась держаться прямо.

– Я хотела познакомиться с тобой, – продолжала директриса, сложив руки на столе. Пальцы у неё были длинными, тонкими, с идеальными ногтями, покрытыми бесцветным лаком. На шее, поверх строгого тёмно-синего платья, висел кулон – стеклянный шар размером с грецкий орех, внутри которого что-то двигалось. Анна не могла разобрать, что именно – может быть, дым, а может быть, вода. – Ты у нас новенькая. Пришла в октябре. Сирота. Родители погибли в автокатастрофе.

Она говорила это так, будто читала из анкеты – без эмоций, без сочувствия, с каким-то профессиональным равнодушием. Анна кивнула.

– Тяжело, наверное, – сказала директриса, и её голос стал мягче, почти ласковым. – Потерять родителей в таком возрасте. Ты, наверное, очень скучаешь по ним.

– Да, – сказала Анна.

Она не хотела говорить. Не хотела рассказывать этой женщине с пустыми глазами о маме и папе. Не хотела видеть, как та будет притворяться, что ей не всё равно.

– Я тоже потеряла родителей, – сказала директриса. – Давно. Я была старше тебя, но всё равно помню эту боль. Она никогда не проходит. Но мы учимся с ней жить.

Анна молчала. Она не знала, зачем директриса вызвала её. Не для того же, чтобы говорить о боли.

– У тебя есть какие-нибудь вещи, которые напоминают тебе о родителях? – спросила директриса, и её взгляд скользнул вниз, на Аннины руки. – Фотографии? Игрушки? Может быть, украшения?

Кольцо на пальце Анны стало горячим. Не тёплым – горячим, почти обжигающим. Анна поняла: это ловушка. Директриса не хотела знать о её боли. Директриса хотела знать о кольце.

– Нет, – сказала Анна.

– Нет? – Директриса приподняла бровь. – Совсем ничего?

– Ничего.

– А что это у тебя на пальце?

Анна сжала кулак, спрятав кольцо в ладони. Ей было семь лет, она была напугана, она была одна в кабинете у странной женщины с пустыми глазами. Но она помнила, что сказал папа перед отъездом: «Береги кольцо. Что бы ни случилось». Она не знала, почему это было важно, но она знала, что не отдаст его. Никому. Никогда.

– Это просто бижутерия, – сказала Анна. – Мама купила на ярмарке.

– Покажи.

– Я не хочу.

Директриса наклонилась вперёд, и её кулон качнулся на цепочке. Внутри стеклянного шара что-то задвигалось быстрее – тёмное, живое, пульсирующее. Анне показалось, что она слышит шёпот. Неразборчивый, далёкий, но от этого ещё более страшный.

– Анна, – голос директрисы стал холоднее, хотя улыбка оставалась на месте. – Я здесь для того, чтобы заботиться о вас, девочках. Если ты что-то скрываешь, это может быть опасно. Для тебя. Для других. Покажи мне кольцо, и я уйду. Никто не узнает.

– Нет, – повторила Анна.

Она встала со стула. Ноги дрожали, но она заставила себя стоять прямо.

– Вы сказали, что хотите познакомиться. Мы познакомились. Можно я пойду?

Директриса смотрела на неё долго – так долго, что Анна начала считать удары своего сердца. Один, два, три, четыре, пять. Кольцо пульсировало в такт. Десять, одиннадцать, двенадцать.

– Иди, – сказала наконец директриса. – Но помни, Анна: я всегда здесь. Если передумаешь – приходи.

Анна вышла. Она не побежала – она шла медленно, ровно, хотя внутри всё кричало от страха. Только когда дверь кабинета закрылась за её спиной, она выдохнула. Кольцо остыло, но всё ещё было тёплым, как чашка с чаем, которую только что налили.

– Ты как? – спросила Катя, которая ждала её в коридоре. – Что она хотела?

– Ничего, – сказала Анна. – Просто знакомилась.

Она не рассказала Кате про кольцо. Не потому, что не доверяла – Катя была единственной, кому она доверяла в этом месте, – а потому, что не могла объяснить. Как объяснить, что дешёвая бижутерия с ярмарки вдруг стала горячей, когда директриса посмотрела на неё? Как объяснить, что внутри стеклянного кулона на шее у Галины Аркадьевны что-то шевелилось? Как объяснить, что Анна вдруг почувствовала себя так, будто она – добыча, а директриса – охотник?

– Она странная, – сказала Катя. – Я её боюсь.

– Я тоже, – призналась Анна.

Ночью Анна не спала.

Она лежала на своей кровати, притворяясь, что её одолел сон. Дыхание было ровным, глаза закрыты, руки – поверх одеяла. Но внутри она была напряжена, как струна. Кольцо на пальце было тёплым – не горячим, как днём, а именно тёплым, настороженным. Оно знало то, чего не знала Анна. Оно ждало.

В спальне было тихо. Девочки спали – кто-то посапывал, кто-то бормотал во сне, кто-то скрипел зубами. Света, чья кровать была у противоположной стены, спала на животе, раскинув руки, и её заклеенный пластырем нос торчал из подушки, как маленький розовый гриб. Луна светила в окно, и её бледный свет ложился на пол серебряными прямоугольниками.

Анна ждала.

Она не знала, чего именно. Но кольцо знало. Оно становилось всё теплее, и Анна чувствовала, как внутри камня что-то бьётся – быстро, тревожно, как сердце птицы в клетке.

В час ночи – Анна услышала, как часы на башне пробили один раз – дверь спальни скрипнула.

Тихо. Почти беззвучно. Но Анна слышала.

Она не открыла глаза. Она продолжала дышать ровно, глубоко, как спящий человек. Но под веками её глаза двигались, следя за тенью, которая скользнула по стене.

Тень была высокой и худой. С длинными руками. С головой, наклонённой вперёд, как у птицы, высматривающей добычу.

Анна узнала эту тень. Она видела её сегодня днём, в кабинете с портретами и фиалками.

Директриса.

Галина Аркадьевна шла между кроватями бесшумно – её ноги, обутые в мягкие тапочки, не издавали ни звука. Она двигалась медленно, плавно, как рыба в воде. Её глаза – Анна чувствовала их даже сквозь закрытые веки – сканировали спальню, проверяя, все ли спят.

Анна замерла. Она перестала дышать – так, на всякий случай, чтобы грудная клетка не выдала её. Кольцо горело. Не просто было тёплым – оно горело, как маленькая печь, и Анна молилась, чтобы директриса не увидела этот свет сквозь одеяло.

Тень приблизилась.

Анна чувствовала запах – сладкий, ванильный, тот самый, что был в кабинете. И ещё какой-то другой, металлический, острый, как запах крови или старой меди. Директриса остановилась у её кровати.

Анна слышала её дыхание – тихое, ровное, почти нечеловеческое. Она чувствовала, как та смотрит на неё – на её лицо, на её руки, на кольцо, которое лежало поверх одеяла, потому что Анна не успела его спрятать.

Рука директрисы – холодная, сухая, с длинными пальцами – потянулась к кольцу.

Анна не шевелилась. Она знала: если она пошевелится, если откроет глаза, всё будет кончено. Директриса заберёт кольцо. И тогда Анна останется совсем одна. Без мамы. Без папы. Без тепла.

Рука приближалась. Ещё немного – и пальцы сомкнутся вокруг камня.

Кольцо стало ледяным.

Не тёплым, не горячим – ледяным. Таким холодным, что Анна почувствовала, как по руке побежали мурашки. Камень внутри кольца вспыхнул – не светом, а чем-то другим, чем-то, что нельзя увидеть глазами, но можно почувствовать кожей. Ударом. Волной.