Анатолий Шигапов – ОСКОЛКИ Пепел и Первый оборот (страница 8)

Анна просунула большой палец в кольцо и сжала его в кулаке. Она лежала так, пока не услышала, как часы на башне интерната пробили одиннадцать. Потом двенадцать. Потом час.

Она не спала.

Она смотрела на тёмный потолок, на котором ухмылялась нарисованная рожица, и ждала. Ждала, когда придёт утро. Когда придёт мама. Когда придёт хоть что-нибудь, что сделает эту боль хоть немного меньше.

Но ничего не приходило.

Только холод.

Только тьма.

Только кольцо, которое молчало.

И в этой тишине, в этой пустоте, в этом абсолютном одиночестве семилетняя девочка Анна Верещагина поняла впервые, что такое быть по-настоящему одной.

Это не когда ты в комнате без родителей.

Это когда ты понимаешь, что их больше нет нигде.

Во всей вселенной.

Нигде.

Она прижала кулак с кольцом к губам и прошептала в него:

Пожалуйста.

Кольцо не ответило.

Но где-то глубоко внутри камня, так глубоко, что это можно было скорее почувствовать, чем увидеть, что-то дрогнуло. Что-то маленькое, слабое, почти мёртвое но живое. Оно спало. Оно ждало. Оно не могло проснуться сейчас, потому что боль Анны была слишком свежей, слишком острой, слишком огромной для такого крошечного камня.

Но оно ждало.

Глава 2. Первая зима без мамы

Декабрь пришёл в «Серую Ветку» не снегом, а слякотью. Дождь шёл уже вторую неделю мелкий, колючий, он барабанил по жестяной крыше интерната с утра до вечера, и этот звук въедался в голову, как зубная боль. Окна в спальне запотевали, и Анна любила проводить пальцем по стеклу, рисуя цветы и домики. Дома она рисовала на запотевших окнах целые города с башнями, мостами и фонарями, в которых горел жёлтый свет. Теперь она рисовала только одно маму и папу, стоящих рядом, держащихся за руки. Но рисунки таяли через минуту, и ей приходилось рисовать заново.

В интернате готовились к Новому году. Воспитательницы достали из подсобки старую искусственную елку облезлую, с проволочными ветками, которые кололись, как ёжик. Её поставили в столовой, украсили ватными снежинками и разноцветными лампочками, из которых половина не горела. В углу пристроили картонный Дед Мороз с оторванной бородой, которую приклеили обратно синей изолентой. Девочки разучивали песни и стихи. Все суетились, смеялись, ссорились из-за ролей в сценке. Все, кроме Анны.

Анна сидела на подоконнике в коридоре второго этажа и смотрела на серое небо. Ей было не весело. Внутри неё было пусто не больно, не грустно, а именно пусто, как в заброшенном доме, из которого вынесли всю мебель. Она думала о прошлом Новом годе, о том, как папа запускал фейерверки во дворе, а мама стояла на крыльце, закутанная в пуховый платок, и хлопала в ладоши. О том, как они втроём сидели за столом и ели мандарины, а папа рассказывал смешные истории из своего детства. О том, как в полночь они вышли на балкон и загадали желания. Анна загадала тогда, чтобы все всегда были вместе. Желание не сбылось.

Ты чего не идёшь готовиться? спросила Катя, подходя к ней. Катя была единственной, кто не дразнил Анну, не смеялся над её «богатым прошлым», не тырил вещи из тумбочки. Она была худенькой, с вечно красным носом и большими серыми глазами, в которых застыла та же пустота, что и у Анны. У Кати умерла мама год назад, и она всё ещё не привыкла.

Не хочу, сказала Анна.

Будешь стих рассказывать?

Нет.

А песню петь?

Нет.

А чего ты вообще хочешь?

Анна посмотрела на неё. Вопрос был простым, но ответа на него не существовало. Чего она хотела? Чтобы мама вошла в эту дверь. Чтобы папа обнял её. Чтобы всё вернулось. Но это было невозможно. И все остальные желания игрушки, сладости, новые платья казались такими мелкими, такими ненужными, что Анне становилось противно от самой мысли о них.

Я хочу, чтобы они оставили меня в покое, сказала Анна.

Катя понимающе кивнула. Она знала, о ком идёт речь. Света и её подружки не оставляли Анну в покое ни на день. То «случайно» прольют компот на её единственную чистую кофту. То спрячут тапки, и Анна вынуждена ходить босиком по холодному полу. То на перемене подставят подножку. Анна терпела. Она не жаловалась воспитательницам бесполезно, те всё равно были на стороне старших, а если и наказывали Свету, то лишь для виду. Она не плакала слёз не было. Она просто сжимала кулак с кольцом и ждала, когда день закончится.

Держись, сказала Катя. После праздников станет легче.

Ты так говоришь, будто сама в это веришь.

Катя не ответила.

За неделю до Нового года Анна начала писать письма.

Она делала это тайком, по ночам, когда все спали. Свет в спальне выключали в десять, и Анна лежала в темноте, прислушиваясь к дыханию других девочек. Примерно через час, когда храп становился ровным и глубоким, она доставала из-под подушки клочок бумаги и огрызок карандаша, который нашла в мусорном ведре в столовой. Писала она на обратной стороне старых объявлений, которые выдёргивала из тумбочки воспитательницы «Расписание уроков», «Правила поведения в столовой», «График дежурств». Эти слова казались ей насмешкой. Какие правила? Какой график? Мамы нет, папы нет, мир рухнул, а они пишут про дежурства.

Первое письмо было коротким.

«Мама и папа. Меня зовут Анна. Я ваша дочь. Я живу теперь в интернете «Серая Ветка». Здесь холодно и плохо. Я хочу домой. Я хочу к вам. Приходите, пожалуйста. Я буду ждать. Анна».

Она перечитала письмо и нашла ошибку «интернат», а не «интернет», но исправлять не стала. Второе письмо было длиннее.

«Мамочка. У меня нет никого, кроме вас. Бабушка меня бросила. Она сказала, что я буду мешать. Я не понимаю, как ребёнок может мешать. Разве я плохая? Я стараюсь быть хорошей. Я не плачу при других. Я ем всё, что дают, даже капусту, которую ненавижу. Я не дерусь, хотя Света меня толкает. Я хочу, чтобы вы вернулись. Я хочу, чтобы вы меня обняли. Я помню, как пахнут ваши руки. Мамины духами и яблоками. Папины кофе и деревом. Здесь всё пахнет капустой и хлоркой. Я ненавижу этот запах. Я ненавижу этот интернат. Я ненавижу всех, кроме Кати. Но Катя не вы. Приходите. Пожалуйста. Анна».

Она сложила письмо вчетверо и сунула под матрас, туда же, где уже лежала мамина фотография и папина зажигалка. Потом написала третье письмо, четвёртое, пятое. Она писала каждый вечер, иногда по два-три письма. В них она рассказывала родителям о том, что случилось за день кто её обидел, что давали на обед, какой сон ей приснился. Она писала им так, будто они были живы, будто письма каким-то чудом долетят до неба, до облаков, до того места, где теперь жили мама и папа.

Кольцо на её пальце иногда становилось чуть теплее, когда она писала. Анна замечала это, но не придавала значения. Она думала, что это от того, что она долго держит карандаш и рука нагревается. Она не знала, что это кольцо просыпается.

Письма нашли за три дня до Нового года.

Анна была в столовой, когда это случилось. Она мыла руки перед обедом тёрла их ледяной водой, потому что горячую отключали после обеда. Вернувшись в спальню, чтобы забрать расчёску, она услышала смех. Громкий, злой, торжествующий. Смеялись несколько голосов Света, Женя, и ещё две девочки из их компании, Надя и Ира.

Анна вошла. Света сидела на её кровати, на Анниной подушке, и держала в руке стопку бумажек все письма, все до одного, все те, что Анна писала по ночам и прятала под матрас. Женя стояла рядом и читала вслух, завывая и закатывая глаза.

««Мамочка, у меня нет никого, кроме вас»«, читала Женя писклявым, издевательским голосом. ««Я ненавижу этот интернат. Я ненавижу всех»». Она посмотрела на Анну. Ой, смотрите, а вот и наша писательница!

Отдай, сказала Анна. Голос её был ровным, но внутри всё дрожало. Не от страха от гнева.

А что тут написано? Света развернула очередное письмо. «Меня зовут Анна. Я ваша дочь». Ой, боже, она забыла, как её зовут? А родители-то, родители! Они же умерли! Ты чего им пишешь? Они же в земле!

Отдай сейчас же, Анна сделала шаг вперёд.

А что ты мне сделаешь? Света поднялась с кровати. Она была выше Анны на полголовы, шире в плечах, тяжелее. Ей было двенадцать, и она уже два года жила в интернате успела ожесточиться, научиться выживать за счёт слабых. Побежишь жаловаться? Или заплачешь? Давай, поплачь, мы посмотрим.

Отдай, повторила Анна.

А давайте прочитаем ещё что-нибудь, сказала Надя, выхватывая у Светы письмо. «Я хочу, чтобы вы меня обняли. Я помню, как пахнут ваши руки». Фу, какая сопливая!

Девочки засмеялись. Света разорвала одно письмо пополам, потом другое, потом третье. Клочки бумаги упали на пол, смешались с пылью и крошками от печенья.

Анна смотрела на это, и в ней что-то сломалось.

Не сердце сердце уже было сломано. Не душа душа была в трауре. Сломалось что-то другое та плотина, за которой она держала свой гнев. Три месяца она терпела. Три месяца она сжимала кулаки и молчала. Три месяца она убеждала себя, что нельзя отвечать злом на зло, что мама и папа не хотели бы, чтобы она дралась. Но сейчас, глядя на клочки писем, на эти кусочки её сердца, которые Света рвала так же легко, как Анна рвала когда-то ненужные тетрадки, она поняла: мамы и папы нет. Они не увидят. Они не расстроятся. Им всё равно.

Анна ударила.

У неё не было опыта в драках. Она не знала, как правильно сжимать кулак, чтобы не сломать пальцы. Она не знала, куда бить, чтобы было больнее. Она просто размахнулась и врезала Свете в лицо со всей силы, на которую была способна её семилетняя рука.