Анатолий Шигапов – ОСКОЛКИ Пепел и Первый оборот (страница 7)

Они засмеялись. Смех был злой, колючий, как битое стекло. Анна сжала чемодан ещё сильнее и опустила голову. Она не плакала. Она не могла плакать слёзы застряли где-то глубоко, в том месте, куда она их загнала после похорон.

Ладно, пошли, сказала цыганистая. С ней ещё натанцуемся.

Они ушли. Анна осталась одна в длинном сером коридоре, под выцветшим плакатом «Чистота залог здоровья», на котором была нарисована девочка с неестественно белыми зубами. Ей казалось, что она попала в другой мир не просто в другое место, а в другую вселенную, где нет цвета, нет тепла, нет любви.

Кольцо молчало.

После обеда, который Анна не ела она только поковыряла ложкой в тарелке с жидкой гречкой и вылила чай обратно в кружку, потому что он был без сахара и горчил цикорием, женщина в синем халате (её звали Лидия Павловна, воспитательница) отвела Анну в спальню.

Спальня находилась на втором этаже, в конце длинного коридора, где пахло ещё более остро, чем внизу здесь к капусте и хлорке добавлялся запах немытого тела, старого постельного белья и чего-то сладковато-тошнотворного, что Анна потом узнает как запах детской мочи.

В комнате стояло десять железных кроватей, застеленных одинаковыми серыми одеялами с казёнными номерами в углу. Между кроватями тумбочки, ободранные, с отломанными ручками. На окнах тяжёлые шторы защитного цвета, которые не пропускали свет даже днём.

Твоя кровать у окна, сказала Лидия Павловна, указывая на дальний угол. Тумбочку подпишешь завтра. Вещи не распаковывай до вечера, сейчас будет подъём.

Какой подъём? спросила Анна. Было три часа дня.

Общий подъём, ответила воспитательница тоном, не терпящим возражений. В интернате всё общее. Подъём, отбой, завтрак, обед, ужин. Привыкай.

Она ушла, оставив Анну стоять посреди спальни с чемоданом в руке.

Десять кроватей. Десять девочек, которые будут спать рядом. Ни одной свободной стены, ни одного угла, где можно спрятаться и побыть одной. Анна вдруг почувствовала, как её грудь сдавило не больно, а тяжело, будто кто-то положил ей на сердце камень.

Дома у неё была целая комната. Собственная. С балдахином, с ковром, по которому она ходила босиком, с кукольным домиком на подоконнике. Дома она могла закрыть дверь и лечь на кровать в любой момент, не спрашивая ни у кого разрешения. Дома мама приходила к ней каждый вечер, садилась на край кровати и пела колыбельную тихую, тягучую, на языке, которого Анна не понимала, но который казался ей самым красивым в мире.

Мама больше не придёт. Не сядет на край кровати. Не споёт.

Анна села на свою новую кровать. Матрас был тонким, пружины впивались в бёдра. Подушка плоской, как блин, и пахла хлоркой так сильно, что щипало глаза. Одеяло кололось, потому что было из какой-то синтетической дряни, которую папа назвал бы «омерзительной».

Она положила чемодан на пол и открыла его. Сверху лежала мамина фотография мама на фоне моря, в белом платье, с распущенными волосами. Анна смотрела на неё и не могла понять, почему этот человек, который был её мамой, теперь стал просто картинкой. Где она сейчас? Что она чувствует? Видит ли она Анну?

Кольцо было холодным.

Анна закрыла чемодан, залезла на кровать с ногами, подтянула колени к подбородку и обхватила их руками. В таком положении она чувствовала себя меньше, незаметнее. Если стать очень маленькой, может быть, и боль станет меньше.

В спальню начали заходить девочки. Они возвращались с прогулки кто-то с красными щеками, кто-то с мокрыми волосами, кто-то в пальто нараспашку. Они шумели, толкались, смеялись. Но когда увидели Анну, сидящую на кровати у окна, шум стал тише.

Новенькая, сказала кто-то.

Вон её койка. У окна.

Повезло, сказала другая. Там сквозняк, она замёрзнет.

Среди девочек Анна узнала тех двух, которые встретили её в коридоре, рыжую и цыганистую. Рыжую звали Женя, цыганистую Света. Они были старше, лет по двенадцать, и в их глазах читалось что-то хищное.

Слышь, богатенькая, сказала Света, подходя к Анниной кровати. А ну покажи, что у тебя в чемодане.

Анна вцепилась в ручку. Там личное.

Личное? Света засмеялась. Здесь ничего личного нет. Всё общее. Поняла? Если ты тут живёшь, значит, всё, что у тебя есть, принадлежит всем.

Она попыталась выдернуть чемодан, но Анна не отпускала. Они боролись несколько секунд Света тянула, Анна сжимала ручку так сильно, что костяшки побелели. Вокруг собрались девочки, наблюдая за схваткой с живым интересом.

Отпусти, прошипела Света. Или хуже будет.

Нет, сказала Анна.

Голос её дрожал, но слова были твёрдыми. Она не знала, откуда взялась эта твёрдость может быть, от папы, который никогда никому не уступал, а может быть, от мамы, которая была мягкой, но несгибаемой, как ива.

Света разжала руку. Она посмотрела на Анну долгим, изучающим взглядом, потом улыбнулась недобро, с предвкушением.

Ладно, сказала она. Посмотрим, как ты запоешь через неделю.

Она отошла, увлекая за собой остальных. Девочки разбрелись по своим кроватям, но некоторые ещё долго косились на Анну, перешёптываясь и хихикая.

Анна спрятала чемодан под кровать, легла на спину и уставилась в потолок. Там, на белой известке, кто-то нарисовал рожицу круглые глаза, кривой рот, язык. Рожица ухмылялась, будто знала что-то, чего не знала Анна.

Вечером был ужин снова гречка, на этот раз с сосиской, которая оказалась резиновой и безвкусной. Анна съела хлеб и выпила компот из сухофруктов, который был приторно-сладким и пах дымом. Потом была «тихая подготовка ко сну» чистка зубов порошком (пасты не было), умывание ледяной водой, переодевание в пижаму, которую выдали в казённом складе.

Пижама была огромной, мужской, с застиранными полосками и дырой на локте. Анна завернулась в неё, как в палатку, и забралась под одеяло.

В десять часов выключили свет.

Спальня погрузилась в темноту. Только под дверью горела тусклая лампочка дежурное освещение, чтобы дети не боялись. Но Анна боялась. Она боялась не темноты дома она спала с выключенным светом и ей нравилось смотреть на звёзды за окном. Она боялась того, что её жизнь кончилась. Что мама и папа ушли и никогда не вернутся. Что она осталась одна в этом холодном, чужом месте, где никто не споёт ей колыбельную, не поцелует в лоб, не скажет «спокойной ночи, солнышко».

Она лежала на боку, свернувшись калачиком, и сжимала в кулаке кольцо. Она сжимала его так сильно, что металл впивался в кожу, но не было ни тепла, ни света, ни магии только боль и холод.

Мама, прошептала Анна в подушку. Мамочка, пожалуйста. Я не хочу здесь быть. Забери меня.

Никто не ответил.

В соседней кровати кто-то заворочался, заскрипели пружины. Потом раздался голос не Светы, не Жени, кого-то младше, тихого, почти беззвучного.

Ты чего? спросил голос.

Ничего, прошептала Анна.

Плачешь?

Нет.

А почему дышишь так странно?

Анна не знала, как она дышит. Она просто пыталась не разрыдаться в голос, потому что знала: если она начнёт плакать, то не сможет остановиться. И тогда все увидят. И будут смеяться. Или хуже будут жалеть.

Меня зовут Катя, сказал голос. А тебя?

Анна.

Ты новенькая, да?

Да.

А почему ты здесь?

Анна хотела сказать «родители погибли», но слова застряли в горле. Они были слишком большими, слишком острыми, они царапали язык, когда она пыталась их произнести.

Они умерли, сказала она наконец.

Катя помолчала. Потом Анна услышала, как скрипнула кровать девочка села.

У меня тоже, сказала Катя. Мама. Она заболела и умерла. А папу я не знаю.

Анна не знала, что ответить. В её прошлой жизни не было разговоров о смерти. Смерть была чем-то далёким, нереальным, как чёрные дыры или Средневековье. Теперь она жила внутри смерти, дышала ею, спала на её простынях.

Держись, сказала Катя. Первую неделю тяжело. А потом привыкаешь.

Я не хочу привыкать.

Никто не хочет. Но приходится.

Катя снова легла. Спальня затихла. Только где-то вдали, за стеной, плакал маленький ребёнок монотонно, безнадёжно, как будто знал, что его никто не услышит.

Анна закрыла глаза. Она пыталась представить, что лежит в своей комнате, в своей кровати с балдахином, а завтра придёт мама и скажет: «Вставай, солнышко, блинчики стынут». Но вместо этого она видела только серые стены, железные кровати и лицо папы в гробу с открытыми глазами, которые смотрели в никуда.

Кольцо не грело.

Оно было холодным, как папины губы, как мамины руки, как этот новый мир, в который её выбросили без спасательного круга.