Анатолий Шигапов – ОСКОЛКИ Пепел и Первый оборот (страница 6)

Будет тебе кукла с волосами до пола.

Они ушли. Дверь закрылась. Анна слышала их шаги на лестнице, потом звук лифта, потом хлопок входной двери внизу.

Она подошла к окну, чтобы помахать им. Машина стояла у подъезда чёрная, блестящая, с тонированными стёклами. Папа сел за руль. Мама на переднее сиденье. Машина завелась, выехала со двора и свернула на Поварскую.

Анна помахала. Никто не помахал в ответ.

Прошёл час. Анна съела блинчики с клубникой (три штуки), посмотрела мультик про Винни-Пуха, порисовала в альбоме нарисовала маму, папу, себя и Сахарка. Все улыбались. Даже Сахарок.

Прошло два часа. Мама и папа не вернулись.

Они, наверное, застряли в пробке, сказала тётя Лена. В субботу всегда пробки.

Анна кивнула. Она смотрела на телефон. Телефон молчал.

Прошло три часа. Анна начала ёрзать. Она не знала, что такое тревога до этого дня она никогда не тревожилась. Но сейчас в груди у неё поселился холодный комок, который рос и рос.

Позвони им, попросила она тётю Лену.

Тётя Лена позвонила. Папин телефон не отвечал. Мамин тоже.

Может, села батарейка, сказала тётя Лена, но голос у неё был уже не уверенный.

Прошло четыре часа. Анна сидела на подоконнике и смотрела в окно. Каждая чёрная машина, которая сворачивала на их улицу, заставляла её сердце биться быстрее. Но ни одна не остановилась у их подъезда.

В пять часов вечера позвонил телефон. Тётя Лена взяла трубку. Слушала долго так долго, что Анна успела подойти к ней, дёрнуть за рукав, спросить «кто это?». Тётя Лена не ответила. Она слушала. А потом заплакала.

Анна никогда не видела, чтобы взрослые плакали. Папа не плакал даже когда порезал палец ножом. Мама не плакала даже когда умерла её любимая кошка Муся, которая прожила восемнадцать лет. Тётя Лена плакала, и это было страшнее всего, что Анна видела в своей жизни.

Что случилось? спросила Анна. Тётя Лена, что случилось?

Тётя Лена опустила трубку. Посмотрела на Анну. В её глазах было что-то, чему Анна не знала названия. Потом она узнает это называлось «как сказать ребёнку, что его родители умерли».

Аннушка, сказала тётя Лена, и голос её дрожал, как натянутая струна. Твои мама и папа… с ними произошла авария.

Авария? Анна не поняла. Как на машине?

Да. На машине.

Они поцарапались?

Тётя Лена закрыла лицо руками. Её плечи тряслись. Анна стояла и смотрела, и ей казалось, что время остановилось. Что сейчас тётя Лена перестанет плакать, скажет, что это была шутка, и мама с папой войдут в дверь с куклой с волосами до пола.

Но дверь не открылась. Тётя Лена не перестала плакать.

Через час приехали чужие люди в чёрной форме. Они говорили тихо и вежливо, называли Анну «девочка» и спрашивали, может ли она показать, где мамина комната. Анна показала. Она не плакала. Она не могла плакать внутри всё сжалось в тугой узел, и слёзы не могли пробиться сквозь него.

Она стояла в дверях спальни родителей и смотрела, как чужие люди открывают шкафы, выдвигают ящики, складывают вещи в пакеты. Один из них молодой, с усталыми глазами нашёл мамино кольцо на тумбочке. Большое, с рубином.

Вещдок, сказал он другому.

Анна не знала, что значит это слово. Но она увидела пакет, в который положили мамино кольцо, и на пакете было написано что-то чёрным маркером. Она запомнила только одно слово: «вещдок».

А где моё кольцо? спросила она.

Какое? спросил усталый человек.

Которое мама мне подарила. На день рождения.

Человек посмотрел на её руку. Кольцо было на пальце маленькое, серебряное, с белым камнем. Анна сжала кулак, чтобы его не забрали.

Это твоё, сказал человек. Можешь оставить.

Он сказал это таким голосом, будто делал ей одолжение. Будто кольцо не было самым дорогим, что у неё осталось. Будто оно не было единственным, что могло согреть её в те ночи, когда она будет просыпаться от крика своего собственного крика, который она не узнавала.

Похороны были через три дня. Анна стояла у двух гробов маминого и папиного и смотрела на их лица. Мама выглядела спокойной, будто спала. Папа нет. Папа выглядел так, будто в последний момент увидел что-то страшное и не успел закрыть глаза.

Они не страдали, сказал кто-то из чужих взрослых.

Анна не поверила. Она видела лицо папы.

Тётка приехала в день похорон. Она не плакала она была сухая, собранная, как перед экзаменом. Она обняла Анну один раз жёстко, по-деловому и сказала:

На выходе с кладбища Анна оглянулась. Два свежих холмика земли, венки, ленты с надписями, которые она не могла прочитать, потому что буквы расплывались. Ей показалось, что мама и папа стоят вдалеке, под старой берёзой, и машут ей рукой.

Она хотела побежать к ним, но бабушка держала крепко.

Не оборачивайся, сказала тётя. Плохая примета.

Анна не обернулась. Но она знала они были там. Они всегда будут там, под старой берёзой, на краю кладбища, махать ей рукой, которую она никогда больше не сможет взять.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: СЕРАЯ ВЕТКА

Глава 1. Чужой дом

Через неделю Анну отвезли в интернат «Серая Ветка». Тётя сказала, что не может оставить её у себя у неё маленькая квартира, ей самой трудно, Анна будет мешать. Сказала так, будто Анна была чемоданом, который некуда поставить.

Я буду приезжать, сказала бабушка.

Она не приехала. Ни разу.

Интернат «Серая Ветка» находился на окраине города, за железнодорожными путями и старым промышленным районом, где воздух пах мазутом и тоской. Здание было дореволюционным когда-то в нём располагалась женская гимназия, потом госпиталь, потом детский дом для детей фронтовиков, а теперь казённое учреждение для девочек, у которых не осталось никого.

Анна приехала сюда в конце октября, когда листья уже облетели и ветер гонял по асфальту чёрные комья мокрой листвы. Тётя высадила её у ворот, не выходя из машины. Она опустила стекло ровно настолько, чтобы сказать: «Веди себя хорошо. Не позорь фамилию». Потом стекло поднялось, машина развернулась и уехала, оставив Анну стоять посреди серого двора с одним маленьким чемоданом, в котором поместились только смена белья, мамина фотография и папина зажигалка.

Кольцо было на пальце.

Анна смотрела вслед удаляющейся машине, и ей казалось, что вместе с ней уезжает всё, что осталось от её прошлой жизни. Небо было низким и тяжёлым, как свинцовая крышка. Ветер дул в лицо, холодный, сырой, и Анна вдруг поняла, что забыла шапку. Мама всегда говорила: «Без шапки не выходи, заболеешь». Но мамы больше не было, а шапка осталась в том доме, в котором Анна больше никогда не будет жить.

Ты новенькая? голос прозвучал откуда-то сбоку, резкий, как удар хлыста.

Анна обернулась. У входа в здание стояла женщина в тёмно-синем халате и белой косынке. У неё было широкое лицо с мелкими невыразительными чертами и глаза цвета мутной воды. Она смотрела на Анну так, будто оценивала, сколько в ней мяса и можно ли его выгодно продать.

Я Анна, сказала девочка.

Фамилия?

Верещагина.

Женщина что-то пометила в потрёпанном блокноте, который держала в руке, и кивнула в сторону двери. Заходи. Расселение после обеда. Пока посиди в коридоре и не отсвечивай.

Анна вошла внутрь. Первое, что ударило в нос, запах. Тяжёлый, удушливый, состоящий из кипячёной капусты, дешёвого стирального порошка, хлорки и ещё чего-то кислого, что Анна не могла определить. Этот запах был полной противоположностью того, к чему она привыкла дома, там пахло деревом, кофе, мамиными духами «Шанель» и свежеиспечёнными булочками по воскресеньям.

Коридор был длинным, с высоким потолком, на котором когда-то была лепнина, но теперь от неё остались только грязные разводы. Стены выкрашены в бледно-зелёный цвет, который в больницах называют «успокаивающим», но который на самом деле вызывает только тошноту. Полы каменные, холодные, и даже сквозь подошву ботинок Анна чувствовала, как от них тянет ледяным сквозняком.

Она села на деревянную скамью у стены, поставила чемодан между ног и обхватила его руками, будто это был последний островок безопасности в бушующем море. Кольцо на пальце было холодным. Она потёрла его большим пальцем, пытаясь согреть, но камень не реагировал.

Мимо проходили девочки. Они были разного возраста от пяти до шестнадцати, но все смотрели одинаково: с любопытством, смешанным с жестокостью. Некоторые замедляли шаг, чтобы разглядеть новенькую получше. Одна, рыжая и конопатая, даже остановилась напротив Анны и уставилась на неё в упор.

Ты чего такая чистая? спросила она.

Анна не знала, что ответить. Она была чистой, потому что тётя Лена выстирала её вещи перед отъездом. Но разве это плохо?

Из богатеньких, что ли? спросила другая девочка, постарше, с длинными грязными волосами и цыганскими серьгами в ушах.

Мамка с папкой померли, сказала рыжая, как будто это было забавно. Вон как она вырядилась. Наверное, наследство получила.

Какое наследство, дура? цыганистая девочка презрительно скривилась. Она же сюда попала. Значит, никому не нужна.