Анатолий Шигапов – ОСКОЛКИ Пепел и Первый оборот (страница 4)

В тот воскресный день, когда Анне было семь лет и три месяца, они выехали на дачу около полудня. Машина была большая, чёрная, с кожаными сиденьями, которые пахли чем-то дорогим и взрослым. Анна сидела на заднем сиденье в своём детском кресле, которое ненавидела, потому что «оно меня пристёгивает, а я хочу прыгать!». Но мама сказала, что если она не пристегнётся, то Сахарок останется без морковки, и Анна пристегнулась.

Она смотрела в окно на проплывающие мимо дома, деревья, людей, собак, и ей казалось, что весь мир движется, а она стоит на месте. В этом было что-то волшебное быть центром вселенной, вокруг которой кружится Москва с её пробками, светофорами и бесконечными стройками.

Папа, а почему у нас нет брата или сестры? спросила Анна, когда они выехали на шоссе.

Мама и папа переглянулись. Этот взгляд был быстрее, чем обычно будто они обменялись целым разговором за долю секунды.

Потому что ты у нас особенная, сказал папа. Настолько особенная, что на тебя уходит вся наша любовь. Другим бы не осталось.

А мне кажется, у вас бы осталось, сказала Анна. У вас много любви.

Мама обернулась к ней с переднего сиденья, и у неё были глаза на мокром месте. «Гормоны», сказал бы папа, но Анна уже знала, что мама иногда плачет от счастья, как другие люди плачут от боли.

Спасибо, солнышко, сказала мама. Это самые красивые слова, которые я слышала.

Анна не поняла, что такого красивого она сказала. Она просто сказала правду. У мамы и папы было много любви её хватило бы на десятерых детей. Но был только один ребёнок. Одна Анна.

Она узнает почему. Но слишком поздно.

Дача была за городом, в часе езды от Москвы. Это был не маленький домик с огородом, а целая усадьба двухэтажное здание из светлого дерева с башенкой, верандой, увитой диким виноградом, и большим садом, в котором росли яблони, груши и даже одна слива, которую Анна называла «моя слива» и ревностно охраняла от птиц.

Когда они приехали, первым делом Анна побежала к Сахарку. Пони стоял в деннике, жуя сено, и когда увидел Анну, радостно заржал и застучал копытом о землю.

Сахарок! закричала Анна, бросаясь ему на шею.

Пони был тёплый, пах сеном и лошадью этот запах Анна любила больше всех запахов в мире, даже больше, чем мамины духи и папин кофе. Она обняла его морду, и Сахарок ткнулся носом ей в плечо, требуя морковку.

Я привезла! Я привезла! Анна вытащила из кармана куртки три морковки, которые мама положила с утра, и скормила их все сразу.

Оставь ему на ужин, сказал папа, подходя сзади. А то он разбалуется.

Он заслужил, сказала Анна. Он меня ждал целую неделю.

Ты права, сказал папа и погладил пони по гриве. Ты всегда права, когда дело касается любви.

Это было правдой: Анна никогда не ошибалась в том, кого и сколько любить. Она любила Сахарка безоговорочно. Она любила маму всей душой. Она любила папу всем сердцем. Она любила бабушку, которая приезжала раз в месяц, хотя бабушка была строгой и заставляла Анну учить английские слова. Она даже любила дворника дядю Ваню, который каждое утро подметал дорожки и рассказывал ей смешные истории про своего кота Борьку.

Анна не знала, что любовь это риск. Что когда любишь сильно, то и теряешь сильно. Что боль, которую она почувствует через несколько месяцев, будет пропорциональна всей этой любви, которую она раздавала направо и налево, не зная меры.

Она оседлала Сахарка сама с папиной помощью, конечно, потому что седло было тяжёлое, а пряжки тугие. Но Анна была упрямая. Когда она что-то решала, переубедить её могла только мама, и то не всегда.

Готова? спросил папа, держа пони под уздцы.

Готова! Анна сидела в седле прямо, как солдатик, и сжимала поводья так сильно, что костяшки пальцев побелели.

Расслабь руки, посоветовала мама с крыльца. Он чувствует твоё напряжение.

Анна расслабила руки. Сахарок двинулся вперёд медленно, важно, как будто понимал, что везёт самую главную девочку в мире.

Они объехали сад, потом луг, потом остановились у старой берёзы, где Анна всегда слезала, чтобы собрать букет полевых цветов. Сегодня там росли колокольчики синие, хрупкие, с прозрачными капельками росы на лепестках.

Маме, сказала Анна, срывая один. И папе. И Сахарку.

Сахарку не надо, он их съест, сказал папа.

Тогда я сама съем, сказала Анна и положила цветок в рот.

Аннушка! мама бежала к ней через луг, и ветер развевал её длинные тёмные волосы. Цветы нельзя есть! Они могут быть ядовитыми!

Это колокольчики, они не ядовитые, сказал папа. Но лучше не надо.

Анна выплюнула цветок и засмеялась. Она смеялась легко, звонко, и эхо подхватывало её смех и разносило по всему лесу. В тот момент она была абсолютно, безусловно, безоговорочно счастлива. Она ещё не знала, что счастье это хрупкая вещь. Она думала, что оно такое же прочное, как стены их дома на Поварской, как дубовые двери, как кожаные сиденья в машине.

Вечером они сидели на веранде. Папа включил старый фонарь, который собирал из осколков цветного стекла, и веранда стала похожа на шкатулку с драгоценностями красные, синие, зелёные пятна лежали на полу, на столе, на лицах.

Мама читала книгу. Не вслух про себя, но иногда останавливалась и пересказывала Анне самые интересные места. Это была сказка про девочку, которая попала в зазеркалье и встретила там говорящего кота. Анна слушала, положив голову на мамины колени, и смотрела, как папа режет яблоки тонкими дольками и складывает их на тарелку в форме цветка.

А если я попаду в зазеркалье, спросила Анна, вы меня найдёте?

Мама и папа снова переглянулись. Этот взгляд был другим не быстрым, а долгим, почти бесконечным. Будто они спрашивали друг у друга разрешения сказать правду.

Мы всегда тебя найдём, сказал наконец папа. Где бы ты ни была.

Даже если я буду далеко-далеко?

Даже тогда.

Даже если я буду в другом мире?

Тем более тогда, сказала мама. Потому что в другом мире без нас нельзя.

Анна улыбнулась и закрыла глаза. Она не знала, что её родители говорят правду но не ту правду, которую она хотела услышать. Они действительно найдут её. Но не так, как она думала.

В декабре Анне исполнилось семь лет и два месяца (она считала дни до восьми, потому что «восемь это почти десять, а десять это уже взрослая»). В тот год зима была снежной сугробы выше колен, деревья в инее, как в серебряной паутине. На день рождения папа подарил ей кукольный домик, который строил сам целых полгода. В нём было всё: крошечная мебель из красного дерева, фарфоровая посуда, которую Анна могла ставить на стол только под маминым присмотром, и даже маленькая люстра, которая загоралась от нажатия кнопки.

Это самый лучший подарок, сказала Анна, обнимая папу.

Это не подарок, сказал папа. Это обещание. Я всегда буду строить для тебя дома. Где бы ты ни жила.

Мама подарила кольцо. Оно было недорогое серебряное, с маленьким белым камнем, который переливался на свету голубым и розовым. Мама купила его на ярмарке, где продавали всякие старые вещи, и заплатила совсем мало.

Это не просто кольцо, сказала мама, надевая его на Аннин палец. Это оберег. Пока оно с тобой, я всегда буду рядом.

А если я потеряю его?

Не потеряешь. Оно само найдёт тебя.

Анна не поняла, что это значит, но кольцо ей понравилось. Оно было красивым не таким, как у мамы (у мамы было большое кольцо с рубином, которое она никогда не снимала), но особенным. Когда Анна смотрела на камень, ей казалось, что внутри него движется что-то живое не вода, не свет, а что-то третье, чему нет названия.

Можно я никогда его не сниму? спросила Анна.

Можно, сказала мама. Но когда вырастешь, ты сама захочешь его снять.

Не захочу.

Посмотрим.

Она не сняла. Даже когда кольцо стало слишком маленьким и впивалось в палец. Даже когда мама умерла. Даже когда кольцо треснуло и потеряло почти всю свою силу. Она носила его всегда через интернат, через побег, через битвы и потери. Оно было единственным, что осталось от того вечера на веранде, когда папа резал яблоки и мама читала про зазеркалье.

Новый год праздновали дома, в Москве. Приехала бабушка мамина мама, строгая женщина с седыми волосами, собранными в пучок, и острыми глазами, которые видели всё, даже то, что Анна прятала под кровать. Бабушка привезла подарки: английскую книжку с картинками, вязаный шарф и банку с малиновым вареньем на этот раз без петуха, зато с надписью «с любовью» на крышке.

Как успехи в школе? спросила бабушка, когда Анна разворачивала шарф.

Хорошо, сказала Анна. Я лучшая по чтению.

А по математике?

Тоже хорошая. Но не лучшая.

А должна быть лучшая, сказала бабушка, но без злости, скорее, как констатацию факта.

Папа кашлянул. Мама положила руку ему на колено этот жест означал «не спорь, она старая, она не изменится».

У Анны всё хорошо, сказала мама. Она у нас молодец.

Я не говорю, что не молодец, сказала бабушка. Я говорю, что надо стараться больше. Мир жесток, и только знания спасают.

Анна тогда не поняла, что бабушка знала что-то, чего не знали мама с папой. Что бабушка видела ту тень, которая ползла к их семье уже много лет, и пыталась вооружить Анну единственным оружием, которое было доступно знаниями. Потому что настоящего оружия магии бабушка боялась. Она всегда боялась. И именно поэтому выжила, когда все остальные погибли.