Анатолий Шигапов – ОСКОЛКИ Пепел и Первый оборот (страница 3)
Мозг любит тройки. Три факта запоминаются лучше, чем четыре. Три аргумента убедительнее, чем пять. Три части истории легче удерживать в голове. А тринадцать это число, которое мозг не любит, но запоминает. Оно выделяется. Оно остаётся в памяти, потому что оно странное. Именно это мне и нужно: чтобы ты запомнил не только сюжет, но и ощущение. Чувство, что эта история имеет форму, как стеклянная ваза, которую можно обвести руками.
Три книги три оборота
В третьей книге есть подзаголовок: «Три оборота один круг». Это и есть суть всей конструкции. Три книги это три оборота вокруг Пустоты. Каждый оборот приближает Анну к центру, к отцу, к Стеклодуву, к себе настоящей. Но каждый оборот это не повторение. Это спираль. Ты возвращаешься в ту же точку, но на другом уровне. Ты снова встречаешься со страхом, но ты уже больше, чем страх. Ты снова видишь стекло, но ты уже знаешь, как оно режется.
Сто семнадцать глав это сто семнадцать точек на этой спирали. Если ты пройдёшь их все, ты выйдешь на новый круг. Не обязательно в моей следующей книге. В твоей собственной жизни. Потому что истории для того и существуют, чтобы мы, проходя чужие круги, лучше понимали свои.
Вместо заключения
Читатель, я не буду настаивать, чтобы ты запомнил все эти рассуждения. Ты можешь перевернуть страницу и начать читать первую главу первой части первой книги. И это будет правильно. История ждёт.
Но если ты когда-нибудь задумаешься: «Почему эта глава тринадцатая?» или «Почему часть закончилась именно здесь?» вспомни этот текст. Вспомни, что числа это не враги живого. Числа это кости, на которых живое держится. И что трещина между двенадцатью и тринадцатью это самое живое место во всей конструкции. Потому что там, где порядок встречается с хаосом, рождается смысл.
Анна рождается именно там. В трещине. В осколке. В тринадцатом шаге, которого никто не ждал.
А теперь читай. История ждёт. Счёт начинается.
Предыстория. Семь лет счастья
Анна проснулась оттого, что солнечный зайчик прыгал у неё на носу.
Это был не простой зайчик папа специально по утрам, перед тем как уйти в кабинет, настраивал старинное трюмо в прихожей так, чтобы оно ловило первый луч солнца и отправляло его прямо в детскую, через две комнаты и длинный коридор с коврами. Анна знала этот секрет. Папа делал так каждое утро, когда был дома. А дома он был почти всегда, потому что работал там же, в своём кабинете с дубовой дверью и тяжёлыми шторами, которые папа называл «портьеры, Аннушка, запомни это слово, оно красивое».
Девочка приоткрыла один глаз, потом второй. Солнечный зайчик терпеливо ждал, дрожа на её переносице золотым пятнышком. Анна улыбнулась, но не согнала его. Ей нравилось чувствовать это тепло крошечное, ласковое, будто кто-то гладит её по лицу кончиком пера. Кровать у Анны была огромная с балдахином из бледно-голубого шёлка, с горой подушек, в которых она утопала по ночам, как в сугробе. Мама говорила, что это кровать из Франции, что её привезли специально для Анны, когда та родилась. Анна не очень понимала, что значит «из Франции», но слово звучало важно и сладко, как «карамель» или «выходной».
Аннушка, вставай, соня! голос мамы прозвучал откуда-то из глубины квартиры, мягкий, как шёлк, тёплый, как тот самый солнечный зайчик. Твои блинчики с клубникой стынут!
Я не сплю! крикнула Анна в ответ, хотя только что не спала. Я просто думаю!
О чём можно думать в семь утра, лёжа в кровати? мама появилась в дверях, и солнечный свет ударил ей в спину, обведя её фигуру золотым контуром.
Мама была красивая. Анна знала это не потому, что кто-то ей говорил она просто видела, как папа смотрит на маму, когда та не смотрит на него. Этот взгляд был долгим, тёплым и немножко грустным, будто папа боялся, что мама может исчезнуть, если он отведёт глаза. Анна не понимала тогда этой грусти. Она поймёт её много позже, когда от мамы останется только запах духов на подушке и кольцо в шкатулке.
Я думаю о том, почему зайчик не убегает, сказала Анна, показывая пальцем на свой нос.
Мама подошла и села на край кровати, и кровать прогнулась под её весом совсем чуть-чуть, потому что мама была лёгкая, как птица. Она провела рукой по Анниным волосам, распутывая утренние колтуны.
Потому что он тебя любит, сказала мама. Как мы с папой.
А зайчик он настоящий?
Самый настоящий. Просто он из света. А свет это самое настоящее, что есть на свете.
Анна подумала, что это звучит как загадка. Она любила загадки. Папа каждый вечер за ужином загадывал ей одну, и если Анна отгадывала, получала дополнительную ложку варенья к чаю. Варенье было вишнёвое, густое, с целыми ягодами, которые лопались на языке сладким взрывом. Бабушка привозила его из деревни, и Анна считала, что это лучшее варенье в мире, потому что на банке был нарисован красный петух.
А можно я буду есть блинчики в кровати? спросила Анна, надевая на лицо самое жалобное выражение, какое только могла.
Мама вздохнула так, как вздыхают, когда уже готовы согласиться, но хотят сделать вид, что их уговаривают.
Только сегодня. И только потому, что воскресенье.
Ура! Анна подпрыгнула на кровати, и подушки разлетелись в разные стороны, как снежки. Одна попала в маму, и мама рассмеялась звонко, по-девчоночьи, совсем не как взрослая.
Это был звук, который Анна слышала каждый день, поэтому не знала ему цены. Она узнает цену позже, когда этот звук перестанет существовать в мире, и окажется, что никакая запись, никакое видео не могут передать того, как мама смеялась, запрокидывая голову и прикрывая рот ладонью, будто стесняясь собственного счастья.
Через пять минут в комнату вошёл папа с подносом. Поднос был тяжёлый, деревянный, с вырезанными по краям виноградными лозами папа сам сделал его в своей мастерской, которую называл «мужской территорией» и куда Анне разрешалось входить только по специальному приглашению. На подносе стояла тарелка с блинчиками тонкими, кружевными, уложенными горкой, чашка с какао, в которой плавали зефирки, и маленькая вазочка с клубничным вареньем.
Завтрак для принцессы, объявил папа, ставя поднос на Аннины колени.
Папа был высокий и широкоплечий, с руками, которые умели всё: чинить машину, вырезать по дереву, играть на пианино и обнимать так, что мир становился безопасным. У него были серые глаза с мелкими морщинками в уголках папа много смеялся и много смотрел на солнце без очков, хотя мама говорила, что это вредно.
Спасибо, папочка, Анна чмокнула его в щёку, и папа сделал вид, что утирается.
Какая колючая принцесса, сказал он. Надо брить щёки чаще.
Не надо, сказала мама из-за его спины. Мне нравится.
Анна откусила блинчик. Он был тёплый, нежный, таял во рту, смешиваясь со сладостью клубничного варенья. В этот момент а она не знала, что это момент, потому что моменты не подписывают свои имена мир был идеален. Он был сделан из света, любви, блинчиков и воскресного утра, когда никто никуда не спешит.
А что мы сегодня делаем? спросила Анна с набитым ртом.
Мама, скажи ей про жевать, сказал папа.
Аннушка, жуй с закрытым ртом, сказала мама. А сегодня мы едем за город. На дачу.
Ура! Анна чуть не подпрыгнула вместе с подносом, и папа едва успел придержать какао. А Сахарок там?
Сахарок там, подтвердил папа. И тебя заждался.
Сахарок был пони. Маленький, белый, с чёрными пятнами на крупе, похожими на кляксы, Анна называла их «печеньками». Папа купил его, когда Анне исполнилось пять, потому что она «заслужила», хотя за что именно никто не объяснил. Сахарок жил на даче в тёплом деннике, и каждые выходные Анна приезжала его кормить морковкой, чистить щёткой и кататься по лугу.
А можно я сегодня сама его оседлаю?
Можно, сказал папа. Но под моим присмотром.
И под моим, добавила мама. Двойной присмотр для двойной опасности.
Анна не опасность, сказал папа. Анна приключение.
Мама посмотрела на него с тем особенным выражением, которое Анна не могла расшифровать, но которое всегда заставляло её чувствовать себя защищённой. Будто мама и папа были крепостной стеной, а она городом внутри.
Дом, в котором жила Анна, стоял на Поварской улице. Это было старое здание из красного кирпича с лепниной на фасаде ангелы, виноградные лозы, какие-то женщины в длинных платьях, которых папа называл «кариатиды», а мама говорила, что «это слишком сложно для ребёнка, Серёжа». Но Анна запомнила слово «кариатиды». Ей нравилось, как оно звучит: торжественно и немножко грустно, как музыка, которую папа включал по вечерам, когда думал, что никто не слышит.
У них было тридцать комнат. Анна не верила в это, пока однажды не решила пересчитать. Она сбилась на двадцатой, потому что запуталась в коридорах, и папе пришлось её искать. Он нашёл её в библиотеке, где она сидела на полу между стеллажами и плакала от обиды.
Почему у нас так много комнат? спросила она тогда.
Потому что твой прадедушка был богатым человеком, сказал папа, усаживая её к себе на колени.
А мы богатые?
Папа помолчал. Он смотрел куда-то поверх Анниной головы, в окно, за которым падал снег.
У нас есть самое главное богатство, сказал он наконец. Мы есть друг у друга.
Анна тогда не поняла, почему папа не ответил на вопрос. Она поймёт это много позже, когда поймёт и то, почему папа иногда смотрел на маму тем долгим, грустным взглядом. Когда поймёт, что богатство может быть не только деньгами, но и проклятием, и что их дом на Поварской был не просто домом, а крепостью, за стенами которой прятались от чего-то большого и тёмного.