Анатолий Шигапов – Лебединая Кожа (страница 4)

Анна бросилась за ней, но толпа, полицейское оцепление, машины – всё мешало. К тому времени, как она выбежала на тротуар, женщина исчезла.

Остался только запах ландышей, который уже начал выветриваться, смешиваясь с холодным декабрьским воздухом.

Анна стояла посреди улицы, тяжело дыша. Жжение между лопатками превратилось в ноющую, пульсирующую боль. Синестезия кричала: ты на верном пути, но ты опоздала.

Она вернулась к машине, села за руль и долго сидела, глядя на фасад Большого. В голове крутились обрывки: убитая балерина, дневник, перья, ландыши, Вера Самойлова. И музыка. Та самая музыка, которая звучала только для неё.

– Кто ты? – спросила она у пустого салона. – Кто ты и чего ты от меня хочешь?

Ответа не было. Только первые такты адажио зазвучали снова, на этот раз громче, настойчивее.

Анна завела двигатель и выехала на улицу. Она не знала, куда едет – просто двигалась, следуя за внутренним ощущением. Город проплывал за окном: витрины, светофоры, лица прохожих. Все они были чужими, но один взгляд, один запах преследовал её.

Она остановилась у Новодевичьего монастыря, сама не зная зачем. Вышла из машины, подошла к пруду. Лёд был серым, мутным, под ним темнела вода. Анна смотрела на замерзшую гладь и вдруг поняла: это место она знала не случайно. Здесь, по легенде, топились неверные жёны. Здесь, в «Лебедином озере», Одетта бросается в волны. Здесь, возможно, будет следующая сцена.

Она достала телефон и набрала Трофимова.

– Андрей, проверь, есть ли у Веры Самойловой связи с Новодевичьим. И вообще – что она делала в последние два месяца.

– Думаешь, она следующая?

– Не она, – Анна смотрела на лёд. – Она свидетель. Или соучастница. Но главный игрок – не она. Он только начал.

Она сбросила вызов и пошла вдоль пруда, прислушиваясь к своим ощущениям. Ветер донёс запах озона – тот самый, что был на месте убийства. Анна замерла, оглядываясь. Никого.

Но след был. Он вёл от пруда к монастырской стене, а оттуда – к старой липе, на ветке которой что-то белело.

Анна подошла ближе. На ветке висело лебединое перо, привязанное чёрной лентой. Под ним – маленький конверт.

Она сняла перо, открыла конверт. Внутри был листок бумаги, на котором каллиграфическим почерком было выведено:

«Ты уже на сцене, Анна. Третий акт начинается. Не опаздывай».

Она перевернула листок. На обороте – адрес. Улица 1905 года, старый особняк.

Анна сжала бумагу в кулаке. Холод в спине стал горячим, пульсирующим. Он звал её. Он назначал встречу.

Она могла позвонить Трофимову, передать адрес, пустить по нему штурмовую группу. Но она знала: это неправильно. Если она приведёт полицию, он исчезнет. А следующая жертва будет ждать её в ещё более личном месте.

Она села в машину и набрала адрес в навигатор. До места было двадцать минут езды.

По дороге она думала о матери. О том, как та умерла пятнадцать лет назад – упала с балкона, и все говорили о несчастном случае. Но Анна всегда знала: это не было случайностью. Её мать, балерина, обладавшая той же синестезией, что и она, не могла просто оступиться. Её столкнули. И запах ландышей, который она чувствовала сегодня, был тем же, что витал в квартире матери в день её смерти.

Вера Самойлова носила эти духи. Вера Самойлова была последней, кто видел мать живой.

– Сегодня я всё узнаю, – сказала Анна вслух. – Сегодня игра закончится.

Но глубоко внутри, там, где синестезия говорила громче слов, она знала: игра только начинается.

Машина остановилась у старого особняка в глубине двора. Окна были тёмными, дверь приоткрыта. Анна вышла, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. Запах озона стал невыносимым.

Она толкнула дверь и вошла в темноту.

ГЛАВА 2. ПЕРВЫЙ ХОД

Особняк на улице 1905 года встретил её запахом сырости и запустения.

Анна переступила порог, и дверь за ней медленно затворилась сама собой – сквозняк или чья-то воля, она не стала гадать. Синестезия уже включилась на полную мощность: каждый вдох приносил слой за слоем – плесень, старую краску, озон, который становился всё сильнее, и под всем этим сладковатый, тошнотворный привкус, который она научилась распознавать как близость смерти.

Она не включила фонарик. Глаза привыкли к темноте, и Анна различила длинный коридор, уходящий вглубь здания. Пол был выложен старой метлахской плиткой, стены когда-то были зелёными, теперь облупились. В конце коридора мерцал тусклый свет – свеча или керосиновая лампа.

– Я здесь, – сказала Анна в пустоту. Голос прозвучал глухо, будто стены впитывали звук.

Ответа не было. Но музыка, которую она слышала внутри себя с самого утра, вдруг стихла. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Анна двинулась вперёд, стараясь ступать бесшумно, но подошвы ботинок всё равно издавали лёгкий скрип по плитке.

Коридор вывел в большой зал. Когда-то здесь, видимо, была гостиная: высокие окна, задернутые тяжёлыми портьерами, лепнина на потолке, камин. В центре зала стоял длинный стол, накрытый белой скатертью, на столе – единственная свеча в медном подсвечнике. Её пламя едва колебалась, отбрасывая танцующие тени на стены.

На столе, рядом с подсвечником, лежал предмет. Анна подошла ближе. Это был балетный пуант – белый, атласный, совершенно новый, но с тёмным пятном на носке. Она не стала к нему прикасаться – и так знала, что это кровь. Свежая. Не больше суток.

– Красиво, правда? – голос раздался из темноты за её спиной.

Анна резко обернулась. Сердце ухнуло, но она не дала себе вздрогнуть. Из тени выступила фигура – женщина. Та самая, которую она видела утром у Большого: светлое пальто, светлые волосы, солнцезащитные очки, хотя в комнате было темно.

– Вера Сергеевна, – сказала Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я думала, вы убежали.

Вера Самойлова сняла очки. Ей было под шестьдесят, но выглядела она моложе – гладкая кожа, тонкие черты лица, только глаза выдали возраст: в них была та особая усталость, которая бывает у людей, слишком долго хранящих чужие тайны.

– Я не убегала, – ответила Вера. – Я ждала, когда ты придёшь сюда одна. Без полиции, без свидетелей.

– Откуда вы знали, что я приду?

– Потому что ты – дочь Ирины. А Ирина всегда шла туда, куда её звали. Даже если это была ловушка.

Анна почувствовала, как внутри поднимается волна злости, смешанной со страхом. Она подавила её – эмоции мешали синестезии, забивали сигналы.

– Это вы оставили перо на пруду? – спросила она. – И записку?

Вера кивнула.

– Я хотела, чтобы ты пришла. Нам нужно поговорить без чужих ушей.

– Мы могли поговорить в театре. Или в кафе. Зачем этот спектакль?

– Потому что за нами следят, – Вера обвела рукой тёмный зал. – Не только полиция. Он. Тот, кто убил Ксению. Он следит за тобой. И если бы я подошла к тебе открыто, ты стала бы следующей.

Анна прислонилась к столу, чувствуя, как холод от мраморной столешницы проникает сквозь одежду.

– Рассказывайте. Всё, что знаете.

Вера села на стул напротив, положила руки на стол. Пальцы у неё дрожали – Анна заметила это сразу.

– Я была в театре в ту ночь, – начала Вера. – Я часто задерживаюсь после репетиций. Ксения… она была талантливая, но очень ранимая. В последнее время она боялась. Говорила, что кто-то следит за ней, оставляет ей знаки. Перья, записки.

– Вы видели эти записки?

– Нет. Она мне только рассказывала. Я думала, это нервы. Перед премьерой «Лебединого» у всех балерин нервы на пределе. А потом, в тот вечер, я осталась в гримёрке, ждала, пока она закончит репетировать. Мы должны были вместе ехать домой. Но она не выходила. Я пошла в зал.

Вера замолчала, глядя на пламя свечи. Анна не торопила её.

– Дверь была приоткрыта. Я вошла и увидела… – голос Веры дрогнул. – Она лежала на полу. В позе умирающего лебедя. Я подумала, что это розыгрыш, что она репетирует. Но потом я увидела кровь. Она растекалась по полу, тёмная, почти чёрная. Я хотела закричать, но кто-то схватил меня сзади.

– Кто?

– Я не видела лица. Он был в маске, в чёрном. Он держал меня очень сильно, прижал к зеркалу. И сказал: «Молчи. Или ты будешь следующей. А потом – её дочь».

– Мою дочь? – переспросила Анна, чувствуя, как леденеет внутри.

– Твою дочь, – Вера посмотрела ей прямо в глаза. – Я не знала, что у тебя есть дочь. Но он знал. Он сказал: «Анна Резникова думает, что спрятала девочку. Но я найду её. Скажи Анне: пусть придёт туда, где всё началось. Или ребёнок умрёт».

Анна вцепилась в край стола. Её дочь – Лиза, семь лет, живёт в Твери с бабушкой, под другой фамилией. Анна устроила это три года назад, после того, как ушла из ФСБ, чтобы оградить дочь от последствий своей работы. Никто, кроме самых близких, не знал, где находится Лиза.

– Вы сказали ему? – спросила она, голос стал чужим, металлическим.

– Нет, – Вера покачала головой. – Я ничего не говорила. Я даже не знала, что у тебя есть дочь. Но он знал. Он всё знает.

– Что было потом?

– Он отпустил меня. Сказал, чтобы я уходила и молчала. И чтобы я передала тебе, что всё только начинается. Он сказал, что ты должна играть. Что это твоя партия.