Анатолий Шигапов – Лебединая Кожа (страница 3)

– Кого?

Анна промолчала. Она не была готова произнести это имя вслух.

Костюмерная Ксении Волиной была маленькой, но идеально организованной. Белые пачки висели на вешалках, пуанты стояли ровными рядами, на столике – косметика, расчёски, пульверизатор с водой. Анна вошла и сразу поняла: здесь что-то не так.

– Здесь обыскивали? – спросила она.

– Нет, – Трофимов нахмурился. – Криминалисты только фотографировали, ничего не трогали.

– Смотри.

Она указала на столик. Пудреница была открыта, хотя рядом стояла подставка для косметики. Расчёска лежала не на своём месте, а на полу, у ножки стула. И главное – одна из пачек была сдвинута, висела не ровно, а криво, будто кто-то торопился.

– Кто-то был здесь после убийства, – сказала Анна. – Искал что-то.

– Что?

– Не знаю. Но это важно.

Она подошла к шкафу, где хранились пуанты. Там, среди десятков пар, одна коробка была выдвинута чуть больше других. Анна вытащила её, открыла. Внутри лежали не пуанты, а блокнот в кожаном переплёте.

Она открыла его. Страницы были исписаны мелким, нервным почерком. Дневник.

– Это вещдок, – Трофимов потянулся к блокноту, но Анна убрала руку.

– Дай мне прочитать его сначала. Я пойму, что важно, а что нет. Ты знаешь – я чувствую.

Он нехотя кивнул. Анна начала листать.

Дневник Ксении Волиной был не о балете. Вернее, не только о балете. Это был дневник страха. С первых страниц она писала о том, что кто-то следит за ней. Сначала Анна подумала о поклонниках, но чем дальше, тем становилось яснее: это был не поклонник. Это был тот, кто знал её расписание, её привычки, её слабые места.

Запись за три недели до смерти:

«Сегодня после репетиции я нашла в своей гримёрке перо. Лебединое. Белое. На подушке. Я никому не говорила. Мне показалось, что это шутка. Но оно было настоящим. Я проверила – в театре нет живых лебедей. Откуда оно взялось?»

Анна подняла глаза на Трофимова.

– Перо, – сказала она. – Он оставлял ей знаки до убийства.

– Как в Немировиче?

– Не знаю. Надо проверить, находили ли что-то у Соболевой до её смерти.

Трофимов уже набирал номер.

Анна читала дальше. Записи становились короче, более отрывистыми. Ксения боялась, но не обращалась в полицию. Она боялась, что это повредит её карьере. В Большом любая слабость – повод для интриг.

Последняя запись датирована днём убийства:

«Я знаю, кто это. Я поняла это сегодня, когда увидела её в зеркале. Она была там, в конце коридора. Она улыбалась. Надо сказать Валентине Сергеевне. Надо сказать всем. Но если я скажу… если я скажу, то уже никогда не станцую Одетту. А это моя партия. Моя. Она не получит её».

Анна перечитала последние строки трижды. «Я знаю, кто это». Она. Женщина. И Ксения боялась не за свою жизнь – она боялась потерять партию.

– Трофимов, – Анна закрыла дневник. – У Ксении Волиной была конкурентка. Та, кто могла получить партию Одетты вместо неё.

– В Большом всегда есть конкуренция.

– Но не всегда до убийства. Мне нужен список балерин, которые репетировали «Лебединое озеро» в этом сезоне. И особенно те, кто претендовал на партию Одетты.

– Это сделаем. Что ещё?

Анна посмотрела на дневник в своих руках. Её пальцы ощущали не только кожу переплёта, но и то, что осталось от эмоций Ксении – страх, смешанный с одержимостью. Страх был не главным. Главной была зависть.

– Ещё одна вещь, – сказала Анна. – Проверьте, у кого из балерин есть доступ к дорогой парфюмерии. Французские ландыши.

– Это может быть кто угодно.

– Нет, – Анна покачала головой. – Это не просто дорогие духи. Это те самые, которые были у моей матери. Их делал конкретный парфюмер, и в Москве их можно купить только в одном месте. Я дам адрес.

Трофимов взял блокнот, записал.

– А теперь скажи мне, – он посмотрел ей прямо в глаза. – Ты чувствуешь, что это не обычный маньяк. Что это – личное. Для тебя.

Анна не ответила. Она стояла у окна костюмерной, глядя на серое утро над Театральной площадью. Холод в спине пульсировал в такт музыке, которую никто не слышал.

– Он оставил мне послание, – сказала она наконец. – «Жди следующего акта». Он не ждал, что полиция поймёт. Он ждал, что приду я.

– Почему ты?

– Потому что он знает, кто я. И знает, что я чувствую. Он играет со мной.

Трофимов молчал. Он знал историю Анны – знал, почему она ушла из ФСБ три года назад, после того как её синестезия привела к гибели заложницы. Он знал, что она боялась своего дара. И знал, что сейчас этот дар проснулся с новой силой.

– Ты можешь отказаться, – сказал он.

Анна усмехнулась. Усмешка вышла невесёлой.

– Нет, Андрей. Не могу. Он уже выбрал меня. И если я не сыграю свою партию, следующая жертва будет на моей совести.

Она вышла из костюмерной, и в коридоре снова почувствовала запах ландышей. Сильный, навязчивый, как наваждение.

– Ты здесь? – прошептала она в пустоту.

Ответа не было. Только далёкая, незримая музыка продолжала звучать у неё в голове, набирая темп.

Анна вышла из театра через главный вход, когда уже рассвело. У колонн толпились журналисты, но оцепление не пускало их. Она остановилась на верхней ступени, вдыхая холодный воздух. Ветер доносил запахи города – бензин, снег, кофе из ближайшей кофейни. Но под ними всё ещё чувствовался тот сладковатый, металлический привкус.

Телефон завибрировал. Сообщение от Трофимова: «Нашёл запись камеры наружного наблюдения. Смотри».

Пришёл файл. Анна открыла его – чёрно-белое видео, время 23:07. Фигура в чёрном, с капюшоном, входит в служебный вход. Идёт уверенно, не оглядываясь. В 23:58 выходит. Но в 23:45, за тринадцать минут до выхода, в кадре появляется другая фигура. Женщина. В длинном пальто, с распущенными светлыми волосами. Она выбегает из того же входа, прижимая к груди что-то белое. Оборачивается, смотрит прямо в камеру, и на секунду её лицо становится видимым.

Анна увеличила кадр. Сердце забилось чаще. Она узнала это лицо.

Это была Вера Самойлова. Когда-то лучшая подруга её матери. Теперь – заслуженная артистка, педагог-репетитор Большого театра. И женщина, которая, по слухам, до сих пор носила траур по своей погибшей подруге – матери Анны.

– Вера Сергеевна, – прошептала Анна. – Зачем ты там была?

Она набрала номер Трофимова.

– Ты её узнал? – спросил он вместо приветствия.

– Да. Это Вера Самойлова. Я с ней поговорю.

– Не торопись. У нас нет оснований её допрашивать.

– А у меня есть, – Анна посмотрела на фасад Большого. – Она видела убийцу. Или знает, кто это. Она выбежала оттуда за тринадцать минут до того, как он вышел. Она могла помешать, но не помешала. Почему?

– Ты думаешь, она соучастница?

– Я думаю, она что-то скрывает. И я должна узнать, что.

Она сбросила вызов и пошла к своей машине, припаркованной у служебного входа. Но на полпути остановилась. Запах ландышей вернулся – на этот раз не в театре, а на улице, смешиваясь с выхлопными газами.

Анна медленно повернулась. В толпе журналистов, у самого оцепления, стояла женщина. Светлое пальто, светлые волосы, лицо, закрытое большими солнцезащитными очками – хотя солнца не было. Она смотрела прямо на Анну.

Анна сделала шаг к ней, но женщина развернулась и быстро пошла прочь, растворяясь в утренней суете Театральной площади.

– Вера Сергеевна! – крикнула Анна, но та не обернулась.