Анатолий Шигапов – Лебединая Кожа (страница 2)

– Садись, – сказал он, открывая дверь.

Анна села, и сразу же ощутила, как салон пропитан запахом табака и адреналина. Трофимов работал всю ночь.

– Рассказывай, – приказала она, хотя уже чувствовала: чем ближе к Театральной площади, тем острее становится точечное жжение между лопатками.

– Ксения Волина, тридцать один год, прима-балерина Большого театра. Найдена сегодня ночью, около двух часов, в репетиционном зале. Уборщица вызвала полицию. Смерть наступила ориентировочно между одиннадцатью и двенадцатью ночи. Причина – колото-резаное ранение в область левой лопатки. Удар был точным, смертельным. Но это не всё.

– Что ещё?

– Она была… уложена. В позу. Руки, ноги, голова – всё на своих местах, но в определённом положении. Эксперт сказал, что это похоже на балетную позу. На «умирающего лебедя».

Анна закрыла глаза. Перед внутренним взором возникла картина: Одетта, падающая на колени, руки, сложенные крыльями, запрокинутая голова. Она видела это сотни раз в театре, на фотографиях, в старых видеозаписях матери.

– Ты уверен, что это именно «Лебединое озеро»? – спросила она, не открывая глаз.

– Эксперт уверен. И ещё… там была надпись. На зеркале. Помадой.

– Что написано?

Трофимов протянул телефон. На экране – фотография: зеркальная стена станка, а на ней ярко-красными буквами выведено:

«Партия исполнена. Жди следующего акта».

Анна открыла глаза. Жжение в спине вспыхнуло, будто кто-то прижал раскалённое клеймо.

– Это не первое убийство, – сказала она не вопросом, а утверждением.

Трофимов кивнул, не глядя на неё.

– Два месяца назад. Театр имени Немировича-Данченко. Екатерина Соболева, солистка кордебалета. Та же картина: поза, надпись на программке. Мы не связали тогда. Думали, местный псих, единичный случай. А теперь…

– А теперь он повторил, – Анна вернула телефон. – И будет продолжать.

– Откуда ты знаешь?

– Он сам сказал. «Жди следующего акта».

Машина свернула на Театральную площадь. Большой театр высился в предрассветной мгле, колонны подсвечивались снизу, придавая фасаду торжественный, но какой-то болезненный вид. Оцепление уже стояло: полицейские машины, люди в штатском, несколько машин Следственного комитета.

Анна вышла, и холод ударил в лицо, но она почти не заметила его. Вся её кожа превратилась в один сплошной рецептор. Она чувствовала запах крови за сотни метров, чувствовала страх, который ещё оставался в стенах, чувствовала музыку – далёкую, едва различимую, ту самую, из «Лебединого озера». Адажио.

– Ты слышишь? – спросила она, обернувшись к Трофимову.

– Что?

– Музыку.

Он посмотрел на неё с недоумением.

– Ничего не слышу.

– Я тоже, – ответила Анна. – Но она здесь.

Служебный вход открыл молодой парень в форме ЧОПа, с лицом, ещё хранящим следы шока. Он пропустил их внутрь, и Анна сразу попала в мир, который знала с детства. Коридоры Большого пахли деревом, краской, пылью кулис и чем-то ещё – неуловимым, что называется духом сцены. Но сегодня этот дух был отравлен.

Трофимов провёл её через лабиринт переходов. Они миновали несколько гримёрок, кладовую с костюмами, крошечную буфетную, где на столе ещё стояла недопитая чашка чая. Наконец, остановились перед дверью, на которой висела табличка «Репетиционный зал № 3». Дверь была опечатана.

– Готовься, – сказал Трофимов, отрывая ленту.

Он вошёл первым. Анна – следом.

Зал был не большим, как сцена, а уютным, камерным. Станок вдоль зеркальной стены, паркетный пол, потёртый от тысяч репетиций, пианино в углу. Сейчас здесь работали криминалисты в белых бахилах, но они уже почти закончили. В центре зала, на полу, белым мелом был очерчен контур тела.

Анна подошла к нему и остановилась. Она не смотрела на мел – она смотрела на то, что осталось. Невидимый след. Энергия. Или, как она это называла про себя, голос.

Синестезия развернулась во всей полноте. Запах крови стал вкусом на языке – металл и ржавчина. Свет, падающий из окон, превратился в звук – высокую, болезненную ноту. А контур тела под ногами начал пульсировать, как живой.

– Можно мне остаться одной? – спросила Анна, не оборачиваясь.

– Насколько одной? – Трофимов остановился у двери.

– Без людей. Я должна… почувствовать.

Он помедлил, но кивнул криминалистам, и они вышли, оставив её в тишине.

Анна опустилась на корточки прямо на меловой контур. Пальцы коснулись паркета. Дерево хранило тепло, но под ним – холод, идущий из глубины. Она закрыла глаза и позволила ощущениям захлестнуть её.

Сначала пришёл звук. Не музыка, которую она слышала снаружи, а другой – ритмичный, механический. Шаги. Тяжёлые, уверенные. Человек, который вошёл сюда, не колебался. Он знал, что делает. Его шаги были частью его ритуала.

Потом запах. Под лаком и полиролью Анна уловила озон – как после грозы. И что-то химическое, острое, напоминающее растворитель. Перчатки. Он носил перчатки, возможно, латексные, обработанные специальным составом, чтобы не оставлять следов. Но запах остался – въелся в дерево, в воздух.

И наконец, самое главное: эмоциональный след. Анна чувствовала его кожей, как ощущают приближение грозы. Это была не ярость, не безумие. Это была пустота. Холодная, бездонная пустота, в которой, как в чёрной дыре, исчезали все чувства. Человек, который это сделал, не испытывал ненависти к жертве. Он испытывал к ней… интерес. Как художник к модели.

Анна открыла глаза. Её руки дрожали, но не от страха – от перенапряжения. Синестезия брала своё.

Она поднялась и подошла к зеркальной стене. Надпись уже смыли, но на стекле остались микрочастицы – Анна провела пальцами по тому месту, где были буквы, и ощутила подушечками что-то липкое, маслянистое. Помада. И под ней – ещё один слой. Она наклонилась, вглядываясь в отражение, и вдруг поняла: на зеркале, кроме надписи, был отпечаток. Не пальца – лба. Кто-то прижался лбом к стеклу, стоя лицом к залу. Как будто смотрел на своё творение.

– Трофимов, – позвала она, не оборачиваясь.

Он вошёл мгновенно – ждал за дверью.

– Что?

– Здесь был не только убийца. Здесь был кто-то ещё.

– Откуда ты…

– На зеркале отпечаток лба. Не его – он в перчатках и, скорее всего, в капюшоне. Это другой человек. Женщина. Судя по высоте, невысокая. И она плакала.

Трофимов подошёл, посмотрел на зеркало, но, конечно, ничего не увидел.

– Откуда ты знаешь, что плакала?

– Соль, – Анна коснулась кончиком языка пальцев. – Слёзы. Они въелись в микротрещины стекла.

Он посмотрел на неё с выражением, которое она знала: смесь восхищения и страха. Так на неё смотрели многие, когда узнавали о её даре. Или о проклятии.

– Ты можешь это доказать? – спросил он.

– Вызови эксперта со спектрографом. Он найдёт следы слёзной жидкости. И ещё – проверьте всё, что связано с Ксенией Волиной. Близкие, подруги, соперницы. Этот человек – женщина, которая была здесь в ночь убийства, не посторонняя. Она имела доступ в театр. Она знала, что здесь будет происходить.

Трофимов кивнул, достал телефон.

– А ты?

– Я хочу увидеть костюмерную Ксении. И её гримёрку.

Костюмерная примы находилась на третьем этаже, в тихом коридоре, где пахло старым деревом и пудрой. Анна шла медленно, прислушиваясь к своим ощущениям. В этом коридоре было слишком много следов – десятки женщин прошли здесь за десятилетия, оставив свои запахи, свои эмоции. Но один из них выделялся. Запах ландышей. Дорогих, французских духов, которые Анна узнала бы из тысячи.

Она остановилась, принюхиваясь. Ландыши. Те самые, которыми пахло от её матери. Но мать умерла пятнадцать лет назад.

– Что? – Трофимов догнал её.

– Духи. Здесь кто-то был недавно. Женщина. С дорогими духами.

– В Большом полно женщин с дорогими духами.

– Таких – нет, – Анна покачала головой. – Эти особенные. Их делают на заказ, во Франции, маленькая партия. Я знаю только одного человека в Москве, у кого они были.