Анатолий Шигапов – Лебединая Кожа (страница 11)

Трофимов собрал на него всё, что смог. Андрей Владимирович Корсаков, 48 лет, родился в Ленинграде, окончил хореографическое училище, но карьеру танцовщика не сделал – травма колена. Ушёл в бизнес, разбогател на нефти и недвижимости. С 25 лет – меценат, спонсор Мариинского и Большого театров. Личная жизнь – три брака, все бездетны. Проживает в Лондоне, Москву посещает наездами.

Но главное, что нашёл Трофимов, было в архивах театра. Корсаков познакомился с Ириной Резниковой, когда ей было 28 лет, а ему – 23. Он был начинающим спонсором, она – звездой. Он влюбился. Она отвергла его. Через два года Ирина родила Анну, отец ребёнка не был указан в документах. Корсаков продолжал преследовать её, осыпал цветами, деньгами, угрозами. За год до её гибели он сделал ей предложение. Она отказалась. Он написал ей письмо, которое Анна нашла в старом архиве:

«Если ты не будешь моей, ты не будешь ничьей. Твоя Одетта умрёт на сцене, как и положено по сценарию».

Письмо датировано 15 октября, за четыре месяца до смерти матери.

– Это доказательство, – сказала Анна Трофимову, показывая копию.

– Это не доказательство. Это признание в навязчивости, не больше. Адвокат скажет, что это метафора.

– Он убил её.

– Я знаю. Но мы не можем это доказать. Дело закрыли как несчастный случай.

Анна сжала кулаки.

– Тогда мы докажем другое. Убийства Ксении, Екатерины, Алины, костюмерши. Найдём связь.

– Ищем. Но пока ничего. Корсаков был в Лондоне, когда убили Соболеву. Есть авиабилеты, записи камер. Идеальное алиби.

– Значит, у него есть сообщник.

– Или сообщница, – Трофимов посмотрел на неё. – Та женщина, чьи духи ты чувствовала.

Анна кивнула. Ландыши. Они преследовали её везде.

На четвёртый день репетиций Валентина Сергеевна сказала:

– Сегодня вы будете танцевать в костюме.

Она принесла белую пачку, пуанты, коробку с гримом. Анна смотрела на наряд, который когда-то носила её мать – тот самый, в котором Ирина Резникова танцевала Одетту на премьере двадцать лет назад.

– Это её, – прошептала Анна.

– Да. Я хранила его. Думала, может быть, когда-нибудь… – педагог не договорила.

Анна надела пачку. Ткань была старой, но бережно сохранённой, пахла нафталином и чем-то неуловимо маминым. Пуанты оказались впору – будто мать знала, что у дочери будет такая же нога.

Она вышла к станку, и в зеркале увидела не себя – призрак матери. Те же скулы, тот же разрез глаз, та же хрупкость в плечах.

– Начинаем, – голос Валентины Сергеевны дрогнул.

Пианино заиграло адажио. Анна закрыла глаза и позволила музыке войти в неё. Синестезия, которая мешала раньше, теперь стала союзником: она чувствовала каждую ноту как движение, каждый аккорд – как шаг. Тело двигалось само, без команды.

Она танцевала Одетту. Не технически, не идеально – она жила её болью, её страхом, её любовью. Руки поднимались, как крылья, ноги скользили по паркету, голова запрокидывалась в последнем отчаянии.

Когда музыка стихла, Анна открыла глаза. Валентина Сергеевна стояла у пианино, вытирая слёзы.

– У вас дар, – сказала она. – Не такой, как у Ирины, но… вы можете. Вы можете выйти на сцену.

Анна опустилась на колени, чувствуя, как мышцы горят, а сердце колотится где-то в горле.

– Этого достаточно, чтобы он поверил?

– Этого достаточно, чтобы зал плакал.

В ту ночь Анна не могла уснуть. Она лежала в кровати, прокручивая в голове каждое движение, каждую ноту. Синестезия гудела, превращая тишину в музыку. Где-то далеко, в другом конце города, она чувствовала его – Корсакова. Его холод, его терпение. Он ждал.

В три часа ночи телефон зажужжал. Сообщение:

«Ты танцевала сегодня как она. Я горжусь тобой. Но помни: настоящий спектакль – 21 декабря. Я приготовил для тебя сюрприз».

Анна не ответила. Она знала, что он не спит, что он следит за каждым её шагом. Вопрос был в другом: кто его сообщник? Кто помогал ему в театре, кто приносил перья, кто оставлял записки?

Ответ пришёл на следующее утро.

Она пришла в театр раньше обычного, чтобы позаниматься в одиночестве. Коридоры были пусты, эхо шагов разносилось под высокими сводами. Она свернула к малому залу и вдруг услышала голоса.

Она остановилась, прислушалась. Голоса доносились из костюмерной, той самой, где нашли убитую женщину. Анна бесшумно подошла к двери, приоткрыла.

Внутри стояли две женщины. Одна – Вера Самойлова, вторая – молодая, лет тридцати, с тёмными волосами, собранными в пучок. Анна узнала её: Алиса Климова, солистка балета, которая должна была танцевать Одиллию в новой постановке.

– …ты не понимаешь, – говорила Вера, её голос был взволнованным. – Он убьёт и тебя, если узнает.

– Я не боюсь, – ответила Алиса. – Я хочу, чтобы он заплатил. За Ксению, за мою сестру.

– Твоя сестра?

– Екатерина была моей сестрой. Не кровной, но мы росли вместе. Он убил её, я знаю.

– Алиса, не делай глупостей. Он опасен.

– Я уже сделала, – Алиса достала из сумки маленький диктофон. – У меня есть запись. Его разговор с Валентиной Сергеевной. Он говорит, что сделает с Анной то же, что с её матерью.

Анна не выдержала, толкнула дверь.

– Что за запись?

Женщины обернулись. Вера побледнела, Алиса – нет. Она смотрела на Анну с вызовом.

– Я знала, что вы придёте, – сказала она. – Я следила за вами. Вы единственная, кто может его остановить.

– Дайте мне запись.

Алиса протянула диктофон. Анна нажала воспроизведение. Голос Корсакова, спокойный, уверенный:

«Валентина Сергеевна, вы должны сделать так, чтобы Анна выучила партию. Если она откажется, я убью не только её дочь. Я убью каждого, кто был близок к Ирине. Начну с вас».

Голос Валентины Сергеевны, испуганный:

«Я делаю всё, что могу. Но она не балерина. Две недели – это слишком мало».

«У неё есть талант матери. Вы сами сказали. Я требую, чтобы 21 декабря она вышла на сцену. Иначе… вы знаете последствия».

Запись оборвалась.

Анна подняла глаза на Алису.

– Где вы это взяли?

– Я подслушивала. У меня есть ключ от кабинета Валентины Сергеевны. Он приходил к ней вчера после репетиции. Я записала.

– Вы понимаете, что эта запись – доказательство угроз?

– Я понимаю, – Алиса кивнула. – Но я не пойду в полицию. Они ничего не сделают. У него деньги, связи. Я отдаю запись вам. Вы знаете, что с ней делать.

Анна сунула диктофон в карман.

– Вы рисковали, записывая его.

– Я рисковала ради сестры. И ради Ксении. Она была моей подругой.

– Вы знали, что Ксения вела дневник?

– Знала. Она говорила, что боится. Я просила её пойти в полицию, но она не хотела. Говорила, что это повредит её карьере.

– А вы? Вы не боитесь?