Анатолий Шигапов – Лебединая Кожа (страница 10)

– Алло? – голос Татьяны Ивановны был сонным, встревоженным.

– Мама, это я. Лиза?

– Спит ещё. Анна, что случилось? Вчера приезжали какие-то люди, сказали, что от тебя. Увезли нас в гостиницу за городом. Мы здесь одни в номере. Я ничего не понимаю.

– Всё правильно. Вы в безопасности. Оставайтесь там, никуда не выходите. Я пришлю за вами, когда всё закончится.

– Что «закончится»? Анна, ты меня пугаешь!

– Не пугайся. Просто доверься мне. Я позвоню вечером.

Она сбросила вызов, чувствуя, как в груди разливается свинцовая тяжесть. Лиза в безопасности, но надолго ли? Корсаков сказал, что найдёт её. Он не блефовал. У него были годы, чтобы подготовиться, изучить всё о её жизни.

Зазвонил телефон. Трофимов.

– Доброе утро, – голос у него был хриплым, будто он не спал. – Готова?

– К чему?

– К репетиции. Я нашёл тебе педагога. Валентина Сергеевна из Большого согласилась заниматься с тобой лично. Но она поставила условие: никакой полиции в зале.

– Когда?

– Через два часа. В малом репетиционном зале. Я пришлю машину.

– Хорошо.

Она налила чай, выпила обжигающий, не чувствуя вкуса. Мысли метались: Корсаков, мать, танец. Она не танцевала с детства. Мать пыталась учить её, но Анна сломала палец на ноге в двенадцать лет, и занятия прекратились. После смерти матери она вообще не подходила к станку. А теперь – две недели, чтобы выучить партию Одетты.

Это было безумие.

Но она знала: если не сделает этого, Корсаков убьёт снова. Следующая жертва будет ждать её в ещё более личном месте.

В малый репетиционный зал Большого театра она вошла ровно в девять. Валентина Сергеевна уже была там – сидела у пианино, перебирая ноты. Увидев Анну, она поднялась и окинула её взглядом, который Анна знала с детства: оценивающим, профессиональным, беспощадным.

– Раздевайтесь, – сказала Валентина Сергеевна. – Останетесь в трико и балетках.

Анна сняла джинсы, свитер, осталась в чёрном трико, которое купила накануне в спешке. Балетки, старые, из маминой коробки, были малы, но других не было.

– Встаньте к станку. Первая позиция. Спина прямая. Живот втянут. Плечи опущены.

Анна подошла к станку, положила руки на дерево. Зеркальная стена напротив отражала её фигуру – нескладную, неуклюжую, чужую в этом пространстве.

– Вы когда-нибудь танцевали? – спросила Валентина Сергеевна, подходя ближе.

– В детстве. Мать занималась со мной.

– Ирина, – педагог кивнула, и в её голосе промелькнуло что-то тёплое. – Я помню Ирину. Она была лучшей ученицей. А вы на неё похожи. Лицом. Но не телом.

– Я знаю.

– Две недели, – Валентина Сергеевна обошла её, поправляя осанку. – Вы не выучите партию за две недели. Это невозможно.

– Я должна выйти на сцену. Не для зрителей. Для него.

Педагог остановилась напротив, вглядываясь в её лицо.

– Вы знаете, кто это сделал?

– Знаю. И он хочет, чтобы я танцевала.

– Зачем?

– Он считает, что только дочь Ирины имеет право на партию Одетты. Он убил тех, кто танцевал её после матери.

Валентина Сергеевна побледнела, но ничего не сказала. Она подошла к пианино, открыла крышку.

– Начнём с основ. Plie, battement tendu, rond de jambe. Если у вас есть хоть капля таланта матери, мы увидим это через час. Если нет – не тратьте моё время.

Она заиграла. Анна начала движения, которые когда-то знала наизусть, но теперь тело казалось чужим, непослушным. Ноги не слушались, руки не держали позицию, спина затекала. В зеркале она видела не танцора, а карикатуру.

– Нет, – голос педагога был резким. – Вы не чувствуете музыку. Вы просто двигаетесь. Музыка должна быть внутри вас. Вы должны стать музыкой.

Анна остановилась, тяжело дыша. Синестезия, которая обычно помогала ей чувствовать мир, сейчас мешала: каждое движение отдавалось болью в спине, каждый звук пианино превращался в тактильное ощущение – клавиши давили на пальцы, даже когда она не касалась инструмента.

– Дайте мне минуту, – сказала она, вытирая пот со лба.

– Минуты нет. У вас две недели. Продолжаем.

Репетиция длилась три часа. К концу Анна едва стояла на ногах, но Валентина Сергеевна кивнула с удовлетворением:

– У вас есть пластика. Не такая, как у Ирины, но есть. Мы попробуем адажио. Если получится – будем работать дальше.

Анна рухнула на стул, чувствуя, как мышцы горят огнём.

– Завтра в это же время, – сказала педагог, собирая ноты. – И запомните: вы не учите хореографию. Вы учитесь чувствовать партию. Одетта – это не просто лебедь. Это женщина, которую предали. Которую заставили выбирать между любовью и смертью. Если вы не поймёте её боль, вы никогда не станцуете.

Она вышла, оставив Анну одну в пустом зале.

Анна сидела, глядя в зеркало. Её отражение казалось чужим, чужим и потерянным. Она вспомнила мать – как та танцевала Одетту, как зал замирал, когда она выходила на сцену. Мать не просто танцевала – она жила в этой партии. И теперь Анна должна была сделать то же самое, не имея ни подготовки, ни天赋.

Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера:

«Первая репетиция прошла хорошо. Я наблюдал. Ты похожа на неё больше, чем думаешь. Завтра продолжим. Не подведи».

Анна сжала телефон так, что побелели костяшки. Он был здесь. В театре. Наблюдал. Она оглядела зал – пустые кресла, тёмные углы, балконы. Никого. Но он видел её. Он всегда видел.

Она набрала Трофимова.

– Андрей, он был на репетиции.

– Откуда знаешь?

– Прислал сообщение. Проверьте камеры в малом зале.

– Уже проверяю. Ничего.

– Он знает, как обходить камеры. Он же спонсор, у него есть доступ ко всему.

– Резникова, мы не можем арестовать его без доказательств. Его адвокаты разорвут нас.

– Я знаю. Поэтому я буду танцевать.

– Это безумие.

– Возможно. Но это единственный способ загнать его в ловушку. Он хочет видеть меня на сцене. Я выйду. А вы обеспечите, чтобы он не ушёл.

Трофимов молчал долго.

– У нас есть план, – сказал он наконец. – Я тебе позвоню.

Анна сбросила вызов и осталась сидеть в пустом зале, глядя на своё отражение. В зеркале ей показалось, что за её спиной, в глубине зала, стоит женская фигура. Она резко обернулась – никого.

Но запах ландышей остался.

Следующие три дня превратились в ад.

Каждое утро Анна приходила в малый зал и занималась с Валентиной Сергеевной. После обеда – репетиции с концертмейстером, отработка адажио. Вечера – в управлении, просмотр записей, изучение досье Корсакова.