Анатолий Шигапов – Лебединая Кожа (страница 13)

– Вера Сергеевна? – спросила Анна.

Женщина обернулась. Это была не Вера. Это была Лидия Морозова, та самая, что привела Анну в архив и говорила о письмах Корсакова.

– Здравствуй, Анна, – сказала Лидия. Голос у неё был спокойным, глаза – пустыми.

– Что вы здесь делаете?

– Жду тебя. Он сказал, что ты придёшь.

– Корсаков?

– Да. Он сказал, что ты захочешь увидеть дом, где она умерла.

– Моя мать умерла в Москве, в своей квартире.

– Нет, – Лидия покачала головой. – Она умерла здесь. Он привёз её сюда после репетиции. Они поссорились. Она упала с балкона. А потом он перенёс тело в её квартиру, чтобы всё выглядело как несчастный случай.

Анна почувствовала, как земля уходит из-под ног.

– Вы были там?

– Я была. Я помогала ему. Я всегда помогала ему.

– Вы… вы сообщница.

Лидия усмехнулась.

– Я любила его. Я люблю его до сих пор. А он любил только твою мать. И теперь он любит тебя.

Анна сделала шаг назад, чувствуя, как стены сжимаются.

– Вы помогали ему убивать Ксению? Екатерину? Алину?

– Я приносила перья. Оставляла записки. Но убивал он. Он хотел, чтобы ты знала: это искусство.

– Вы больны.

– Возможно. Но ты тоже больна, Анна. Ты чувствуешь то, что не должны чувствовать люди. Ты такая же, как он.

– Я не такая.

– Ты выйдешь на сцену. Ты будешь танцевать. Ты сделаешь то, что он хочет. Потому что другого выхода нет.

Лидия встала, положила перо на каминную полку.

– Он просил передать тебе: не ищи его до премьеры. Он сам придёт. В день спектакля. И если ты сделаешь всё правильно, твоя дочь останется жива.

– Если нет?

– Если нет, – Лидия пожала плечами, – ты знаешь.

Она вышла из комнаты, и Анна осталась одна. Музыка продолжала играть, отражаясь в бесчисленных зеркалах. Анна подошла к одному из них, провела пальцем по стеклу. Под слоем пыли было что-то ещё – царапина, буквы. Она протёрла зеркало и прочитала:

«Ирина, ты навсегда в моём сердце. А.К.»

Она стояла, глядя на эти слова, и чувствовала, как ненависть поднимается внутри, как лава. Её мать была здесь, в этом доме, в этой комнате. Её убили здесь. И теперь этот же человек угрожал её дочери.

Она вышла из дома, шатаясь. На улице её встретил Трофимов с группой захвата.

– Резникова, чёрт возьми! Что ты здесь делаешь?

– Он убил мою мать здесь, – сказала Анна, глядя на особняк. – Она упала с балкона. Но это было не падение. Он столкнул её.

– Есть доказательства?

– Есть свидетель. Лидия Морозова. Она призналась, что помогала ему. Она здесь, внутри.

Трофимов дал знак, и группа ворвалась в дом. Через минуту выбежал оперативник:

– Никого. Дом пуст.

– Она была здесь, – настаивала Анна. – Я разговаривала с ней.

– Мы проверили. Пусто.

Анна вернулась в гостиную. Кресло, где сидела Лидия, было пусто. Перо исчезло. Зеркала всё так же отражали её одну.

Она вышла на балкон – тот самый, с которого упала её мать. Внизу – замёрзший сад, сугробы. Анна посмотрела вниз и вдруг увидела: на снегу, под балконом, что-то белело. Она спустилась вниз, подошла.

На снегу лежала пачка – белая, балетная, вся в пятнах крови. Рядом – записка:

«Это была её пачка. Та, в которой она танцевала в последний раз. Я храню её как память. Подарок тебе, Анна. 21 декабря надень её. И будь готова».

Анна взяла пачку, чувствуя, как ткань пропитана холодом и чем-то ещё. Запах ландышей. И крови.

Она подняла голову к небу, где уже занимался рассвет, и прошептала:

– Я буду готова.

Вернувшись в управление, Анна передала Трофимову пачку и записку.

– Это вещдок. ДНК, отпечатки.

– Если он их оставил, – Трофимов покачал головой. – Он слишком умён.

– Он хочет, чтобы мы нашли это. Он играет с нами.

– Лидию Морозову мы не нашли. Исчезла. Как и Корсаков. Съехали из отеля, дома пусты.

– Он ждёт 21 декабря. И я буду там.

– Резникова, я не могу позволить тебе выйти на сцену. Это слишком опасно.

– Андрей, если я не выйду, он убьёт мою дочь. Ты это знаешь.

Трофимов замолчал.

– Мы можем её спрятать. Надёжно.

– Он найдёт. Он всегда находит.

– Тогда мы арестуем его до премьеры. Найдём хоть что-то.

– Не найдёшь. Он будет ждать. И если мы попытаемся его арестовать без доказательств, он выйдет через два часа. А моя дочь умрёт.

Анна встала.

– Я буду танцевать. А вы будете ловить. Это единственный план.

Она вышла из кабинета, чувствуя на себе взгляд Трофимова. Он не верил, что она справится. Она сама не верила. Но другого выхода не было.

Следующие две недели стали испытанием.

Каждый день – репетиции по шесть часов. Валентина Сергеевна гоняла её безжалостно, заставляя повторять движения до полного изнеможения. Анна учила не хореографию – она училась быть Одеттой. Училась чувствовать музыку спиной, танцевать не ногами, а кожей.

По ночам она возвращалась домой, падала на кровать и смотрела в потолок. Синестезия теперь работала иначе: она больше не чувствовала чужой боли как свою. Вместо этого она чувствовала музыку везде – в шуме машин, в скрипе половиц, в дыхании. Город звучал как оркестр, и она была его солисткой.

Корсаков присылал сообщения каждый день. Иногда короткие: «Ты готова?». Иногда длинные, с цитатами из «Лебединого озера» или воспоминаниями о её матери. Она не отвечала. Она знала, что он наблюдает. Что он, возможно, приходит на репетиции, прячась в темноте зала.