Анатолий Шигапов – Культурный слой. Паутина на острие права 4.0 (страница 4)
Лена сидела за компьютером, когда почтовый клиент выдал уведомление: новое письмо. Отправитель -
У неё перехватило дыхание.
- Андрей Владимирович! - крикнула она, но голос сорвался, получился сиплым, испуганным.
Топольский выглянул из кабинета. Увидел её лицо - бледное, с расширенными зрачками - и в два шага оказался рядом.
- Пришло?
- Да.
- Открывайте.
Руки Лены дрожали, когда она нажимала на письмо. Текст был на немецком, длинный, официальный, с печатями в виде картинок и подписью какого-то архивариуса с длинной фамилией. Внизу - три приложения в формате PDF.
- Читайте вслух, - сказал Топольский, наклоняясь к экрану. Немецкий он знал плохо - школьный уровень, которого хватало разве что для этикеток на пиве.
Лена перевела дыхание и начала читать, запинаясь на непривычных словах, но быстро входя в ритм.
- «Гамбургский архив земельных книг. По вашему запросу от 15 мая сообщаем: в нашем распоряжении имеются копии поземельных книг Кёнигсберга за 1938–1944 годы. Интересующий вас участок (Brahmsstraße, 7) значится за Генрихом Фогелем, коммерсантом, 1878 года рождения. Запись о переходе права собственности к другому лицу отсутствует. Также отсутствуют сведения о выплате компенсации за изъятие». - Лена подняла глаза. - Это всё.
Топольский молчал. Секунду. Другую. Лена смотрела на него, не дыша.
- Это же то, что мы искали! - воскликнул он, и голос его, обычно ровный и спокойный, дрогнул.
- Не совсем, - осторожно сказала Лена, хотя сама хотела плясать от радости. - Здесь сказано, что в гамбургском архиве нет записей о переходе права. Но это не значит, что права не перешли. Понимаете? Документы могли быть утеряны. Или хранятся в другом месте - в Берлине, в Мюнхене, в частных коллекциях. Или их вообще не существует, потому что передача была устной - в те годы всякое бывало.
- Но это доказывает, что в немецких архивах нет подтверждения законности изъятия, - возразил Топольский, расхаживая по кабинету. - А если нет подтверждения, то муниципальная собственность повисает в воздухе. На чём она основана? На акте 1947 года? Но акт мог быть подписан задним числом. Или вообще сфальсифицирован.
- Это сильный аргумент, но спорный, - сказала Лена, которая уже видела, как работает судебная система. - Администрация скажет: «Все земли перешли к СССР по праву победителя. Никаких компенсаций не требовалось. Немцы всё бросили и бежали, значит, их имущество стало трофейным».
- По международному праву конфискация частной собственности без компенсации незаконна, - отрезал Топольский. - Россия - правопреемница СССР, но это не значит, что она унаследовала все незаконные действия. Есть Гаагская конвенция 1907 года. Есть Женевская конвенция 1949-го. Есть Европейская конвенция по правам человека. В конце концов, есть здравый смысл.
- Здравый смысл и суд - вещи разные, - вздохнула Лена.
Топольский остановился у окна. За стеклом моросил дождь - обычный калининградский дождь, который шёл, казалось, всю историю этого города. Когда-то под этим дождём ходил Генрих Фогель, коммерсант, 1878 года рождения. Покупал землю, строил дом, растил детей. Потом пришла война, и всё исчезло. Осталась только запись в поземельной книге - сухая, казённая, на полторы строки.
- Позвоните профессору Гринбергу, - сказал он, не оборачиваясь.
Через час профессор сидел в их маленьком кабинете на улице Баранова. Топольский не любил приглашать клиентов в офис - тесновато, бумаги навалены, кофе растворимый. Но для Гринберга делал исключение. Профессор был частью команды, а не клиентом.
Ефим Борисович - низенький, кругленький, с бородкой клинышком и вечными пятнами от чая на жилетке - изучал распечатку письма уже пятнадцать минут. Водил пальцем по строчкам, шевелил губами, иногда хмыкал.
- Ну что, Ефим Борисович? - не выдержал Топольский.
Гринберг поднял глаза. Поверх очков - близоруких, в толстой роговой оправе.
- Документ подлинный, - сказал он. - Я знаю этот архив. Работал там в девяностых, когда писал диссертацию. У них порядок железный. Если написано «запись отсутствует» - значит, её действительно нет.
- И что это значит для нас?
- А вот что. - Профессор отложил бумагу, снял очки, протёр их платком. - В немецком праве есть принцип:
- То есть формально земля до сих пор принадлежит Фогелю? - спросила Лена.
- Формально - да. - Гринберг развёл руками. - Разумеется, советские власти этого не признавали. Они пришли с другой правовой системой. Но если мы говорим о непрерывности права, о юридической чистоте титула… то у Фогеля и его наследников есть основания претендовать.
- А если наследники не объявятся? - спросил Топольский, хотя уже знал ответ.
- Тогда земля становится
- Значит, мы используем это в суде. - Топольский сел за стол, достал блокнот. - Как доказательство того, что администрация не может подтвердить законность своих прав на землю.
- А они скажут, что все земли перешли к СССР по праву победителя, - напомнила Лена.
- Скажут. - Гринберг кивнул, надевая очки обратно. - И будут формально правы. Но, - он поднял палец, - будете правы и вы. Потому что международное право не признаёт право победителя как основание для конфискации частной собственности. Есть Нюрнбергский трибунал, есть Устав ООН, есть масса документов.
- Судья может не принять.
- Судья - человек. Он может принять, если вы его убедите. - Профессор посмотрел на Топольского долгим, изучающим взглядом. - Вы умеете убеждать, Андрей Владимирович. Я видел вас в суде. Не скромничайте.
Топольский усмехнулся.
- Комплименты оставьте Лене. Лучше скажите: вы готовы дать экспертное заключение?
- О чём?
- О том, что конфискация имущества у немецких граждан в 1945–1949 годах носила массовый характер и не всегда имела законные основания. Что конкретно по участку на Брамсштрассе, 7, нет подтверждения законной передачи права муниципалитету.
Гринберг задумался. Провёл рукой по бородке - привычный жест, означавший, что он просчитывает варианты.
- Готов, - сказал он наконец. - Но предупреждаю: моё заключение - это не судебное решение. Это мнение историка. Судья может его проигнорировать.
- Тогда мы будем давить на эмоции.
- Эмоции - плохой помощник в суде. Давите на закон.
- А закон - это что? Буква или дух?
- И то, и другое. Но начинайте с буквы. Она понятнее.
Гринберг ушёл, забрав копию письма. Обещал подготовить заключение через три дня.
Топольский остался один. Лена ушла к нотариусу - заказать перевод письма на русский и заверить его. Без заверения документ не имел силы в суде. Таковы правила - глупые, бюрократические, но нерушимые.
Он сидел в тишине и смотрел на письмо. На строчку:
Участок Брамсштрассе, 7, записан на Генриха Фогеля, коммерсанта, 1878 года рождения.
Дата - 1941. Полгода до того, как немцы напали на Советский Союз. Генриху Фогелю тогда было 63 года. Он ещё не знал, что его дом сожгут (не сожгли - уцелел), что его самого убьют (пропал без вести), что его внучка через 80 лет будет сидеть в Гамбурге и читать новости из Калининграда.
Значит, никто после Фогеля не заявлял прав на этот дом. Ни немецкий наследник, ни советский чиновник, ни российский девелопер. Пустота. Белое пятно в поземельной книге.
Топольский закрыл ноутбук, подошёл к окну. Дождь кончился. Выглянуло солнце - бледное, октябрьское, но настоящее. Где-то в этом городе жила Вера Сергеевна. Сорок лет в доме, которого у неё пытались отобрать. Она не знала про Генриха Фогеля, про поземельные книги, про международное право. Она знала только, что этот дом - её жизнь.
- Лена, - позвал он, хотя знал, что её нет. Потом достал телефон и набрал номер.
- Андрей Владимирович? - голос Веры Сергеевны был настороженным, будто она ждала плохих новостей.
- Вера Сергеевна, у меня новости. Мы нашли документы в немецком архиве.
- Какие?
- Те, которые доказывают, что земля под вашим домом была частной. Принадлежала Генриху Фогелю. Перехода права к городу нет.
- Что это значит?
- Это значит, что у администрации нет законных оснований изымать ваш участок.
В трубке повисла тишина. Топольский слышал только дыхание - прерывистое, тяжёлое.
- Вера Сергеевна? Вы здесь?
- Здесь, - голос её дрожал. - Значит, есть надежда?
- Есть. Мы найдём способ отстоять ваш дом.