Анатолий Шигапов – Красная Линия (страница 6)

Один из них – мужчина лет сорока, в когда-то белой, а теперь серой рубашке, забрызганной чем-то темным, – медленно повернул голову. Очень медленно, с хрустом шейных позвонков. Его глаза встретились с глазами Ивана.

В них не было ничего. Ни боли, ни страха, ни надежды. Только пустота. Черная, бесконечная, засасывающая.

Иван отшатнулся, ударился спиной о трубу и замер, чувствуя, как холод ползет по позвоночнику, заставляя волосы вставать дыбом.

– Новенький?

Голос раздался сзади. Сухой, скрипучий, как ржавая дверь.

Иван резко обернулся.

Перед ним стояла старуха.

Она была в грязном белом халате, замызганном до такой степени, что первоначальный цвет угадывался с трудом. На ногах – разбитые тапки на босу ногу. В руках – мятая жестяная кружка. Лицо – сетка глубоких морщин, седые волосы выбиваются из-под грязной косынки.

Но глаза.

Глаза у неё были живые. Очень живые, умные, внимательные. Они смотрели на Ивана с интересом, с насмешкой, с какой-то древней, усталой мудростью. Таких глаз Иван не видел ни у кого из встреченных здесь.

– На Красную линию приехал? – спросила старуха. – Ну-ну. Давненько у нас свежих не было.

Она подошла ближе, принюхалась, как собака, изучая его запах. Иван попятившись, уперся спиной в трубу.

– Не пугайся, – старуха усмехнулась беззубым ртом. – Они не кусаются. Они уже ничего не хотят.

Она кивнула в сторону сидящих людей.

– Пустые. Забытые. Те, кого никто не ждет наверху. Им здесь и место. Сидят, ждут. Чего ждут – и сами не знают. Может, смерти. Может, чуда. А может, просто так сидят, потому что сил идти дальше нет.

Иван сглотнул. Язык прилип к гортани.

– Вы… вы кто?

– Я? – старуха склонила голову набок. – Санитарка я. Баба Нина. Здесь убираю. За ними слежу, чтобы на рельсы не падали, чтобы друг друга не жрали. Тьфу, не жрали, конечно. Они же ничего не делают, только сидят. Но мало ли.

Она подошла к Ивану вплотную. От нее пахло травами, мазутом и чем-то больничным, стерильным, что никак не вязалось с ее обликом.

– Отца ищешь? Андрея?

Иван вздрогнул, как от удара током.

– Откуда вы…

– Знаю. – Старуха перебила его без тени смущения. – Всех знаю, кто сюда приходит. Двадцать лет ждали. Двадцать лет, Ваня.

Она сунула руку в карман халата и долго там копалась, что-то перебирая. Иван слышал позвякивание металла – много металла, словно в кармане лежала целая горсть монет или ключей. Наконец она вытащила руку.

На морщинистой ладони лежал жетон. Старый, потертый, с выбитым номером:

734

– На, держи, – сказала старуха и сунула жетон Ивану в руку.

Металл был холодным. Тяжелым. Словно не маленький кружок, а целая гиря. Иван сжал его в кулаке, чувствуя, как холод впивается в ладонь.

– Ты теперь наш, Ваня, – сказала старуха уже серьезно, без усмешки. – Правил у нас нет. Красная линия правил не любит. Но одно запомни крепко, на всю жизнь запомни.

Она приблизилась к Ивану вплотную, так что он почувствовал ее дыхание – травяное, горьковатое, с привкусом давно ушедших лет.

– Если услышишь гудок – уйди с рельс. Сразу. Не думая, не оглядываясь. Просто уйди, и все тут. Понял?

Иван кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Старуха отстранилась, еще раз окинула его взглядом, развернулась и пошла вдоль платформы, легко переступая через сидящих пустых, словно их не существовало.

– Постойте! – крикнул Иван. – Что значит – уйди? Что это за поезд? Куда мне дальше?

Но старуха не ответила. Она шла, не оборачиваясь, и с каждым шагом таяла в красноватом полумраке, пока совсем не исчезла, растворилась в тенях и трубах.

Иван остался один.

Он стоял, сжимая в руке жетон, и смотрел вслед старухе. Потом перевел взгляд на сидящих. Они замерли в тех же позах. Никто не пошевелился.

Тишина давила на уши, заставляла кровь стыть в жилах.

И вдруг он почувствовал вибрацию.

Слабую, едва заметную. Она шла откуда-то из глубины, из-под ног, из рельсов. Иван наклонился, приложил ладонь к холодному металлу.

Рельсы дрожали.

А потом из тоннеля, из той самой черноты, куда уходили рельсы, донесся гудок. Низкий, тяжелый, ледяной. Он пробирал до костей, заставлял зубы стучать, а сердце – сжиматься в комок ужаса.

Гудок повторился. Ближе.

Иван вспомнил слова старухи: «Уйди с рельс. Не думая, не оглядываясь». Он отбежал в сторону, прижался к стене, втиснулся между двумя сидящими пустыми. Они даже не шелохнулись.

Гудок взревел в третий раз – оглушительно, всепоглощающе.

И из тьмы вылетел поезд.

Он был черным. Абсолютно, беспросветно черным – не синим, не серым, а черным, как уголь, как сама ночь, как бездна. По бокам, вдоль всего состава, тянулись красные полосы, похожие на кровавые подтеки, на свежие раны. Фары горели ярко-белым, режущим глаза светом, как хирургический скальпель.

Окна горели багровым светом, и в каждом окне Иван увидел лица.

Они были прижаты к стеклу. Искаженные гримасами ужаса, с раскрытыми ртами в беззвучном крике, с вытаращенными, полными муки глазами. Руки тянулись к стеклу, скребли его, царапали, оставляя кровавые следы. Они смотрели наружу, на платформу, на Ивана, и в их глазах была такая боль, такое отчаяние, что Иван зажмурился, не в силах выдержать этого взгляда.

Поезд пронесся мимо. Ветер ударил в лицо – ледяной, пробирающий до костей, вышибающий дух. Запахло мазутом, гарью и смертью.

А потом все стихло.

Иван открыл глаза.

Поезд исчез в противоположном тоннеле. Только красные огни хвостовых вагонов еще мигали в темноте, становясь все меньше, пока не погасли совсем.

Тишина.

Снова эта давящая, вязкая, бесконечная тишина.

Только гул в ушах. Только стук собственного сердца, готового выпрыгнуть из груди.

Иван стоял, прижавшись к стене, и не мог пошевелиться. Руки дрожали. Ноги подкашивались. Перед глазами все еще стояли лица в окнах черного поезда – искаженные, кричащие, страдающие.

Он разжал ладонь и посмотрел на жетон.

734

Металл был теплым. Странно – минуту назад ледяной, теперь он словно впитал тепло его тела и стал почти родным.

Значит, это не сон.

Иван глубоко вздохнул, заставляя себя успокоиться. Дрожь постепенно проходила. Мысли начинали работать четче, хотя страх все еще сидел где-то глубоко внутри, свернувшись холодным клубком.

Что дальше?

Он огляделся. Платформа уходила в обе стороны – в одну, откуда пришел его поезд, в другую, куда ушел черный. Где-то там должен быть выход. Где-то там должен быть отец.

Он вспомнил уведомление на телефоне. Красную точку на карте. Компас, который дала Санитарка.