Анатолий Шигапов – Красная Линия (страница 5)
У окна, привалившись к стеклу, дремал старик. На коленях у него лежала газета – пожелтевшая, рассыпающаяся по краям. Иван успел разглядеть заголовок: »Правда. СССР: реформы или застой?» и дату – 1988 год.
Никто не смотрел на Ивана. Никто не обращал на него внимания. Они были как восковые фигуры, как экспонаты музея забытого времени.
Одежда у всех была странной – не просто старой, а чужой, из другой эпохи. Словно они приехали сюда из другого времени, из другой жизни, и застряли в этом вагоне навсегда.
– Здравствуйте, – сказал Иван, обращаясь сразу ко всем.
Тишина.
– Вы не знаете, этот поезд… – начал он, но не договорил.
Женщина с ребенком подняла голову. Медленно, очень медленно, с хрустом, которого не должно быть у живого человека. Посмотрела на Ивана пустыми, ничего не выражающими глазами. В них не было ни удивления, ни страха, ни интереса. Только пустота. Бездонная, черная пустота.
И снова уткнулась взглядом в пол.
Мужчины в углу даже не шевельнулись.
Иван почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он сел на свободное место у окна, подальше от этих странных пассажиров, и уставился в темноту тоннеля.
Поезд тронулся.
Он не издал ни звука – ни привычного гуда двигателей, ни лязга сцепок, ни предупреждающего гудка. Просто плавно качнулся и поплыл вперед, уносясь в черноту тоннеля.
– Площадь Восстания, – прошелестел динамик голосом, похожим на скрип несмазанной двери. – Следующая станция – Маяковская.
Поезд вынырнул на платформу. Двери, и так открытые, не закрывались – они просто остались распахнутыми, но никто не вышел и не вошел.
Платформа «Маяковской» была пуста. Абсолютно, мертво пуста. Ни людей, ни уборщиц, ни дежурных. Только колонны из серого мрамора, только желтый свет и тишина. Такая же, как на «Площади Восстания».
Иван смотрел в окно, и сердце его сжималось. Это неправильно. Этого не может быть. Метро не может быть пустым. Даже ночью, даже перед закрытием, здесь всегда кто-то есть.
Поезд стоял секунд десять. Потом снова качнулся и поехал дальше.
– Маяковская, – прошелестел динамик. – Следующая станция – Достоевская.
Достоевская. Пусто.
– Следующая станция – Владимирская.
Пусто.
– Следующая станция – Пушкинская.
Пусто.
Иван вскочил, подбежал к дверям, выглянул наружу. Платформа «Пушкинской» мелькнула и исчезла. На ней не было ни души. Ни одного человека. Только гранит, колонны и желтый свет.
– Что происходит? – закричал он в пустоту вагона. – Где все?
Пассажиры не ответили. Они сидели все в тех же позах, не реагируя ни на его крик, ни на движение поезда. Двое мужчин в углу курили свои несуществующие папиросы. Женщина с ребенком смотрела в пол. Старик дремал с газетой на коленях.
Иван бросился в тамбур, дернул ручку двери в следующий вагон. Дверь не открылась. Он дергал снова и снова, но она была заперта намертво, будто ее приварили.
Он вернулся на свое место, сел, обхватил голову руками.
– Это сон, – прошептал он. – Просто сон. Сейчас я проснусь.
Он ущипнул себя за руку. Больно. Очень больно.
Он ударил кулаком по сиденью. Тоже больно.
Поезд мчался в темноте, проскакивая станцию за станцией, и нигде не было ни души.
Прошла минута. Вторая. Пятая. Десятая.
Тоннель не кончался.
Иван смотрел в окно, прижимаясь лбом к холодному стеклу, но видел там только черноту. Абсолютную, непроницаемую, густую, как смола. Ни огоньков, ни ламп, ни света в конце. Ничего. Только тьма за стеклом и мерный стук колес, который постепенно становился глуше, словно поезд ехал не по рельсам, а по чему-то мягкому, вязкому, живому.
Он достал телефон. Связи не было. Вообще никакой – ни одного деления, даже значок оператора пропал. Часы на экране замерли на 02:34 и не двигались, хотя Иван чувствовал, что прошло уже полчаса, если не больше.
Он открыл приложение с красной стрелкой. Оно запустилось, но карта была пуста – только одна линия, уходящая в бесконечность, и красная точка в самом начале.
– Где я? – спросил он вслух.
Никто не ответил.
Он поднял глаза и замер.
Вагон был пуст.
Женщина с ребенком исчезла. Исчезли рабочие в углу. Исчез старик с газетой. Сиденья были пусты, только на некоторых остались вмятины, будто кто-то только что сидел здесь.
Иван вскочил, пробежал по вагону, заглянул в тамбур. Пусто. Дернул дверь в следующий вагон – заперто.
Он вернулся на место. Сел. Сжал кулаки, чтобы не дрожать.
– Это сон, – повторил он. – Сон. Сон. Сон.
Но поезд все ехал, и тоннель все не кончался, и холод пробирал до костей, и запах гнили становился все сильнее.
Поезд замедлился.
Иван вскочил, прильнул к окну. Впереди, в темноте, показался свет. Не желтый, не электрический. Красноватый, тусклый, как от догорающих углей, как от заката, хотя заката здесь быть не могло, глубоко под землей.
Платформа.
Поезд остановился. Двери, как и прежде, остались открытыми, приглашая выйти. Иван стоял в проходе, не решаясь ступить наружу. Каждая клетка его тела кричала: сиди, не двигайся, поезд сейчас поедет дальше, ты вернешься домой.
Но поезд не двигался.
Иван сделал шаг к выходу. Потом другой. Вышел на платформу.
Платформа, на которой он оказался, не была похожа на станции метро, которые он знал. Ни мрамора, ни гранита, ни колонн. Голый бетон, покрытый копотью и плесенью. Плитка на полу облупилась, во многих местах провалилась, обнажая черные дыры, из которых тянуло холодом и сыростью. Вверху, под потолком, тускло горели редкие лампы в ржавых клетках.
Вдоль стен тянулись трубы – толстые, в несколько обхватов, опутанные паутиной и кабелями, свисающими с потолка, как лианы в мертвом лесу. Воздух здесь был тяжелым, влажным, пахло гнилью, ржавчиной и еще чем-то сладковатым, тошнотворным.
Иван сделал несколько шагов и остановился.
На стене, прямо перед ним, была надпись. Сделана красной краской, неровными, дрожащими буквами, похожими на детские каракули или на предсмертную записку:
«МХ-1. Мертвая Хорда»
– Мертвая… – прошептал Иван. – Та самая…
Он вспомнил отца. Тот вечер. Красную стрелку на стене технического тоннеля. Слова, сказанные тихим, серьезным голосом:
Его позвали.
Иван медленно повернул голову в сторону, куда уходила платформа.
В конце, у самого выхода в следующий тоннель, сидели люди.
Их было много. Десятки, maybe, сотни. Они сидели на корточках вдоль стен, прижимаясь спинами к трубам, друг к другу, к полу. Старики и молодые, мужчины и женщины, в лохмотьях и почти голые. Они не двигались. Не шевелились. Только смотрели перед собой пустыми глазами в никуда.
Иван подошел ближе.
Никто не обернулся. Никто не посмотрел на него. Они были как статуи, как куклы, из которых вынули душу.