Анатолий Шигапов – КОРНИ (страница 7)

Она наклонилась вперёд, и её пальцы, унизанные кольцами, вцепились в подлокотник кресла так сильно, что побелели суставы. Она посмотрела на угол комнаты, где на небольшом столике, покрытом белой, расшитой жемчугом скатертью, висела икона Казанской Божией Матери, и лампада, горевшая перед ней, мерцала, бросая жёлтые, трепетные блики на золотой оклад и на тёмный лик Богородицы. Елизавета перекрестилась, широко, размашисто, как это делал её отец, и прошептала, одними губами:

- Господи, прости меня, прости меня, грешную, за то, что я начинаю войну, которую так боюсь. Я не хочу крови, я не хочу смерти, но я защищаю Россию так, как умею, так, как велит мне моя совесть и моя вера. Если это спасёт мою веру и мою страну, пусть будет так. Воля Твоя, Господи, а не моя.

Бестужев молчал, глядя на императрицу. Он знал её уже много лет, и знал, что её мотивы были сложнее, чем просто страх или политический расчёт. Она действительно любила Россию, той любовью, которая была свойственна её отцу, и в то же время она боялась потерять власть, боялась тех людей, которые окружали её и которые, как она знала, готовы были предать её в любую минуту. Он подошёл к столу, положил перед ней договор, открыл на той странице, где стояла подпись, и протянул ей гусиное перо, обмакнув его в чернильницу.

- Ваше Величество, - сказал он тихо, почти ласково, как говорят с больным ребёнком, - подпишите. Это защитит вас. Шуваловы не посмеют действовать, пока мы воюем, ибо война отвлечёт их от интриг. А пока мы воюем, Россия остаётся сильной. Это не ради Австрии, не ради Франции - это ради нас. Ради вашей веры, ради вашей власти, ради вашего народа.

Елизавета взяла перо, и рука её дрогнула. Она поставила подпись, но чернила растеклись на бумаге, и буквы были неровными, словно она писала в лихорадке. Когда она закончила, она отбросила перо, закрыла лицо руками и заплакала - тихо, беззвучно, так плачут женщины, которые всю жизнь не позволяли себе слабости и вдруг, в один миг, почувствовали, что не могут больше держать эту тяжесть.

- Я боюсь, Алексей Петрович, - сказала она, не поднимая головы. - Я боюсь, что мы проиграем. Я боюсь, что все мои молитвы, все мои жертвы будут напрасны.

Бестужев подошёл к ней, положил свою сухую, старческую руку на её плечо и сжал его так, как сжимают плечо близкого человека.

- Мы не проиграем, Ваше Величество, - сказал он. - С нами Бог. И с нами наша вера. И пока мы верим, мы сильны.

Елизавета подняла голову, вытерла слёзы кружевным платком, который лежал у неё на коленях, и кивнула. Она была императрицей, и она должна была быть сильной - даже если внутри неё всё дрожало от страха, даже если каждую ночь она просыпалась в холодном поту, думая о том, что её враги уже близко. Она поднялась с кресла, подошла к иконе, перекрестилась трижды, поклонилась до земли и прошептала свою молитву, ту самую, которую она читала каждый день:

- Пресвятая Богородица, Мати Божия, спаси и сохрани Россию. Спаси и сохрани меня, грешную, от всех врагов, видимых и невидимых. Даруй мне силу и мудрость править народом моим. Аминь.

И в этом её шёпоте была та искренняя, глубокая вера, которая давала ей силы жить и царствовать, несмотря на все страхи и тревоги.

Потсдам, дворец Сан-Суси, март тысяча семьсот пятьдесят шестого года. Королевская резиденция Фридриха II, этот изящный, лёгкий дворец в итальянском вкусе, стоял на холме, спускаясь террасами к реке Хафель. За окнами королевского кабинета таял снег, и сад, где уже начинали набухать почки на голых кустах, просыпался от зимней спячки, но в душе короля Пруссии не было весеннего обновления - там было только беспокойство, тревога и та холодная ярость, которая всегда появлялась у него, когда он чувствовал, что его окружают со всех сторон. Фридрих стоял у окна, держа в руках флейту, которую он сжимал так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он был одет в свой обычный, поношенный мундир - казна прусская была настолько пуста, что даже на новый мундир не было денег, и он экономил на всём, даже на собственной одежде, считая это не унижением, а необходимостью, которую он терпел с той стоической гордостью, которая была свойственна его натуре.

Музыка, которую он извлекал из флейты, была фальшивой: ноты срывались, дребезжали, не попадали в такт, и Фридрих злился на себя, на свою флейту, на весь этот мир, который так несправедливо обходился с ним. Он продолжал играть, но в душе его нарастала та глухая, звериная злоба, которая всегда предшествовала его самым решительным действиям. Он смотрел на сад, на голые кусты и мокрые дорожки, по которым уже гуляли первые солнечные зайчики, но не видел этой красоты: он думал о деньгах, о которых думал постоянно, как о своей главной головной боли.

Казна была пуста - он потратил всё, что у него было, на армию, на укрепления, на подкупы и на содержание той сложной шпионской сети, которая опутывала всю Европу. Но этого было мало. Война требовала денег, а денег не было, и Фридрих, который ненавидел любые компромиссы, вынужден был идти на тот риск, который он так презирал в других: он издал тайный указ о печати фальшивых ассигнаций, и теперь его агенты, переодетые купцами, развозили эти бумажки по всей Европе, скупая оружие, провиант и лошадей. Это было преступление, и он знал это, но у него не было выбора: или так, или его армия будет разбита, не сделав ни одного выстрела.

В дверь постучали, и вошёл адъютант, молодой офицер с бледным, испуганным лицом. В руках он держал тяжёлую папку с бумагами, и пальцы его дрожали, когда он протягивал её королю.

- Сир, - сказал он, и голос его был сдавлен от волнения, - известие из Версаля и Вены. Франция, Австрия и Россия подписали союзный договор против нас. Война неизбежна.

Фридрих резко повернулся, отбросив флейту на диван, где она ударилась о подушку и издала жалобный, дребезжащий звук. Он схватил бумаги, пробежал их глазами, и его лицо, и без того бледное, стало серым, как пепел. Но вдруг, вместо того чтобы впасть в отчаяние, он расхохотался - громко, неестественно, так, что адъютант вздрогнул и попятился к двери.

- Три бабы против меня! - воскликнул он, швыряя бумаги на стол, где они разлетелись по дубовой поверхности, словно стая испуганных птиц. - Старая, ханжеская католичка Терезия, толстая, богомольная раскольница Елизавета и эта версальская блудница Помпадур! Что они могут сделать? Они думают, что их молитвы, их иконы, их чётки помогут им победить мою армию, мою дисциплину, мою стратегию? Глупцы, жалкие, ничтожные глупцы!

Он подошёл к столу, на котором лежали пачки фальшивых ассигнаций - стопки бумаги, которые выглядели как настоящие банкноты, но были лишь искусной подделкой. Он взял одну из них, поднёс к свече, посмотрел на свет, и на его губах заиграла та холодная, презрительная усмешка, которая была так хорошо знакома его врагам.

- Напиши Лестоку, - приказал он, не оборачиваясь, и голос его был сух и резок, как у командира, отдающего приказ на поле боя. - Пусть продолжает сеять раздор среди русских. Они любят спорить о вере, их церковь полна интриг, и это на руку нам. Удвой сумму, которую мы обещали их генералам. Но денег нет - дай им эти. Пока они не поймут, что это фальшивка, мы уже будем в Берлине. И пусть Лесток помнит: если он предаст меня, я предам его, и его голова будет болтаться на воротах Петербурга.

Адъютант молча кивнул и вышел, не смея поднять глаз на короля. Фридрих остался один, глядя на фальшивые ассигнации, и в его голове уже роились новые планы. Он снова взял флейту, поднёс к губам и начал играть - но музыка снова была фальшивой, и он бросил флейту на пол, так что она со звоном покатилась по паркету. Он зашагал по комнате, проклиная всех, и в его дворце, где не было икон, не было крестов, не было никаких символов веры, только книги Вольтера, которые лежали на столе, и старые часы с кукушкой, которые отбивали время, словно насмехаясь над его гордыней и над той пустотой, которая царила в его душе.

Вена, императорский дворец, апрель тысяча семьсот пятьдесят шестого года. Весна в этом году пришла в Вену рано: Дунай вскрылся в конце марта, и теперь его воды, мутные, полные талого снега и обломков льда, шумели за окнами императорского кабинета, принося запах речной воды и сырой земли. Мария Терезия сидела за массивным письменным столом, заваленным картами, донесениями и проектами договоров, и держала в руках письмо, которое она собиралась отправить в Петербург. Она перечитывала его, тихо шевеля губами, и на её лице, красивом и властном, лежала та сосредоточенность, которая появлялась у неё всегда, когда она готовилась к важному шагу.

Она была одета в простое, тёмное платье, без украшений, и лишь на шее висел золотой крест с драгоценными камнями, который достался ей от покойной матери. Её руки, унизанные кольцами, лежали на столе, и когда она нашла ошибку в своём письме, она нахмурилась и начеркала несколько строк на полях, исправляя текст. В кабинет вошёл её канцлер, граф Кауниц, и поклонился с той изысканной грацией, которая была свойственна всем австрийским аристократам.

- Ваше Величество, - сказал он, протягивая ей новый, чистый лист бумаги, - письмо готово к переписке. Прошу вас подписать его.