Анатолий Шигапов – КОРНИ (страница 6)

- Возьми, Емеля, - прошептала она, и голос её дрожал от слёз, которые она старалась сдерживать. - Возьми этот крест. Он от моей матери, от моей бабки. Господь да сохранит тебя, сохранит от пули, от сабли, от всякой беды. Он хранил их в лихую годину, сохранит и тебя, если ты будешь верить и помнить о нас.

Емельян взял крест, чувствуя, как холодный металл нагревается в его ладони. Он провёл пальцами по гладкой поверхности, по той выщербине, которая была на кресте с тех пор, как его бабка, говорят, упала с лошади, но крест уцелел, и она выжила. Он посмотрел на маленькое распятие, на фигурку Христа, и вспомнил слова деда: «На Бога уповай, но и сам не плошай».

- Я вернусь, Аксинья, - сказал он, и голос его был твёрд, хотя внутри у него всё дрожало от той любви и от той боли, которые он испытывал, глядя на неё. - Вернусь с победой, или не вернусь никогда. Но я сделаю всё, чтобы вернуться. И мы обвенчаемся в нашей церкви, как только я вернусь. Я обещаю тебе, обещаю перед этой берёзой, перед этим небом, перед этим крестом.

Аксинья заплакала, уткнувшись лицом в его плечо, и её слёзы, горячие, солёные, пропитали сукно его рубахи. Она не хотела его отпускать, она хотела держать его, спрятать его от этой войны, от этого зла, но она знала, что он должен идти, что это его долг, его вера, его судьба. Ветер шумел в ветвях берёзы, и сквозь его шелест им обоим казалось, что они слышат тихое, далёкое пение, которое доносится откуда-то сверху: «С нами Бог, разумейте, языцы, и покаряйтеся». Эти слова проникли в их сердца, и оба, не сговариваясь, перекрестились, глядя на запад, где уже заходило солнце, окрашивая степь в золото и кровь.

Емельян убрал крест Аксиньи за пазуху, рядом с тем крестом, который носила его мать, и прижал ладонь к груди, чувствуя, как два креста, два символа веры, два символа любви, лежат рядом с его сердцем. Он знал, что теперь он не один, что с ним вера, с ним его род, с ним берёза, которая будет ждать его возвращения.

В ту же ночь, когда станица уже засыпала, погружаясь в ту тяжёлую, безмолвную тишину, которая бывает только в казачьих станицах в ночь перед большой бедой, на улицу выехала телега, запряжённая парой уставших, низкорослых лошадей. Колёса скрипели по мёрзлой земле, и лошади всхрапывали, и пар клубился из их ноздрей, тая в холодном ночном воздухе. Телегу везли казачьего атамана, статного мужчины с пышными усами и пронзительным взглядом, и вербовщика, присланного из Войска Донского, усталого, с красными глазами, в потёртой шинели и с папкой бумаг под мышкой.

Вербовщик остановился у церкви, где отец Алексий уже зажигал свечи, и громко, на всю площадь, прочитал указ императрицы, тот самый указ, который она подписала в Петербурге дрожащей рукой: «Повелеваю собрать казачьи полки для защиты Отечества от врага прусского, ибо наступила година тяжкая, и всякий, кто способен носить оружие, должен встать на защиту Веры, Царя и Отечества».

Казаки выходили из своих домов, хмурые, серьёзные, в тулупах, папахах, с оружием в руках, и слушали указ в полной тишине, и никто не отказывался, никто не пытался спорить, ибо каждый знал, что война - это их судьба, их долг, их крест. Они собирались у церкви, где уже отец Алексий, облачённый в ризы, стоял перед иконами и кадил, и дым ладана поднимался к потолку, смешиваясь с дыханием десятков людей, которые стояли в тесноте, плечом к плечу, как стояли их предки перед битвой.

Начался напутственный молебен. Емельян стоял на коленях у самого алтаря, рядом с ним стояли его товарищи - молодые и старые, такие же, как он, казаки, которые готовы были идти на смерть. Отец Алексий, держа крест в одной руке и кадило в другой, читал молитвы о воинах, о защите земли Русской, о том, чтобы Господь даровал им победу и сохранил их от всякого зла. Голос его звучал торжественно и печально, и в этом голосе чувствовалась та искренняя, глубокая вера, которая передавалась всем присутствующим, наполняя их души силой и решимостью.

Когда молебен закончился, Емельян причастился, поцеловал крест, который держал отец Алексий, и вышел из храма, сжимая в руке нательный крест Аксиньи. На западной стороне неба, над холмами, сияла яркая, холодная звезда, та самая звезда, которую старики называли Вифлеемской и которая, по их поверьям, всегда являлась воинам перед дальней дорогой, освещая им путь и указывая на то, что Бог не оставляет своих сыновей. Емельян посмотрел на неё, и ему показалось, что звезда мерцает, словно подмигивая ему, словно говоря: «Не бойся, иди, я с тобой».

- Благослови, Господи, путь мой, - прошептал он и шагнул к телеге, которая уже ждала его, чтобы увезти в неизвестность, туда, где уже собирались полки, где ждали сражения, кровь, смерть и, может быть, победа.

Позади него раздался колокольный звон - это отец Алексий ударил в старый, потрескавшийся колокол, провожая своих станичников в путь, в эту тяжёлую, неведомую дорогу. Солдаты, стоящие рядом с Емельяном, перекрестились, и кто-то начал тихо петь «Спаси, Господи, люди Твоя», и голоса, сначала робкие, затем всё более уверенные, сливались в один мощный хор, который звучал над станицей, над заснувшей степью, над всей этой огромной, многострадальной землёй. И в этой песне, под звон колокола, чувствовалась та странная, глубокая вера, которая давала этим людям силу идти в неизвестность, умирать, убивать и верить в то, что они делают правое дело.

Емельян залез в телегу, сел на мешок с сухарями, которые ему дала мать, и оглянулся. Станица скрывалась в сумерках, но он знал, что за ним смотрят: дед Иван, Аксинья, отец Алексий, все те, кого он оставлял здесь. И берёза, белая, стройная, которая будет ждать его возвращения, и донская степь, которая будет помнить его шаги, и небо, которое будет хранить его молитвы.

Глава 2. Союз трёх

Петербург, Зимний дворец, февраль тысяча семьсот пятьдесят шестого года. Зима в тот год стояла лютая, такая, какой не помнили даже старожилы: мороз достигал тридцати градусов, Нева замёрзла до самого дна, и по ней, скрипя полозьями, ездили сани, а над городом висела густая, свинцовая мгла, которая не рассеивалась даже в полдень. В кабинете императрицы Елизаветы Петровны, несмотря на то что камин топили с утра и дрова в нём горели жарко, было холодно - высокие, огромные окна затянуло толстым слоем инея, и сквозь этот ледяной узор едва пробивался бледный, бессильный свет, падавший на паркет и отражавшийся в золочёных зеркалах. За окнами кружил снег, и ветер с Финского залива завывал в трубах с такой тоской, что даже привыкшие к петербургским метелям слуги вздрагивали и крестились на образа.

Императрица Елизавета Петровна, дочь Петра Великого, женщина, которая в молодости своей была первой красавицей России, а теперь, на исходе пятого десятка, всё ещё хранила следы той пышной, величественной красоты, сидела в глубоком кресле у камина, накрыв ноги тёплым бархатным пледом с золотой бахромой. Лицо её, когда-то свежее и румяное, теперь было бледно, покрыто тонкой сеткой морщин у глаз и губ, и на этом лице лежала печать той непреходящей тревоги, которая не покидала её уже много лет. Она держала в руках союзный договор с Австрией и Францией - тяжёлый пергамент, скреплённый несколькими сургучными печатями, и перечитывала его, но взгляд её был рассеян, и она не видела строк, ибо все мысли её были заняты другим: она смотрела на огонь, где дрова трещали и разбрасывали искры, и в этом огне ей чудилось что-то страшное, что-то, что должно было прийти в её жизнь вместе с этой войной, которую она так боялась.

Алексей Петрович Бестужев, канцлер Российской империи, стоял напротив императрицы, держа в руках плотный, набитый бумагами портфель. Он был в парадном мундире, при всех орденах, но лицо его, изрезанное морщинами, было серым от усталости, под глазами лежали глубокие тени - он не спал уже третью ночь, готовя этот договор, который должен был изменить не только судьбу России, но и всю расстановку сил в Европе. Он смотрел на Елизавету и ждал, и в этом ожидании было всё его терпение, вся его преданность и вся та хитрость, которую он накопил за долгие годы придворной службы.

- Ваше Величество, - сказал он, наконец, и голос его был тих, но твёрд, как сталь, - я должен напомнить вам, что время не ждёт. Фридрих уже узнал о наших переговорах, и его шпионы действуют в Петербурге. Если мы не подпишем договор в ближайшие дни, он может опередить нас и заключить сепаратный мир с Австрией, и тогда мы останемся одни против его армии.

Елизавета подняла на него глаза, и в этих глазах был не тот ясный, решительный взгляд, который она умела принимать на публике, а тот глубокий, животный страх, который она прятала от всех, даже от самых близких. Её пальцы, унизанные кольцами - одно из них, с крупным сапфиром, было подарком её покойного отца, - дрожали, и она сжала их в кулак, чтобы скрыть эту дрожь.

- Алексей Петрович, - сказала она, и голос её был тих, почти шёпотом, - я подпишу этот договор, я знаю, что должна. Но я должна сказать тебе правду, ту правду, которую я не говорю никому: я не хочу войны, я боюсь её. Боюсь, что она принесёт гибель России, что наши солдаты будут умирать в чужих землях, что наша казна опустеет, и народ наш, и без того угнетённый, поднимется против нас. Но ещё больше я боюсь, что без войны меня свергнут. Ты знаешь, Алексей Петрович, что Шуваловы уже плетут свои интриги - я знаю это, я чувствую это каждым своим нервом. Они хотят посадить на трон кого-то из своих, кого-то, кто будет послушен им, и если я не покажу им, что я сильна, что я способна на решительные действия, они убьют меня во сне, как убили моего отца, как убивали всех, кто стоял на их пути.