Анатолий Шигапов – КОРНИ (страница 2)
Тридцать девять. Это не случайное число.
Это число Калининградской области. Той самой земли, которая стала ареной описываемых событий, того края, где русские солдаты под командованием Салтыкова и Трубецкого впервые в истории взяли Берлин. Кёнигсберг, ныне Калининград, - это не просто географическая точка на карте. Это символ нашей победы, нашей славы, нашей веры. И сегодня, когда я пишу эти строки, я думаю о том, как многое изменилось, и как многое осталось тем же.
Тридцать девять - это напоминание о том, что история не уходит в прошлое. Она живёт в названиях городов, в памяти народа, в вере, которая не угасает.
Но есть и другой смысл.
Тринадцать - число апостолов вместе с Христом. Двенадцать апостолов и Сам Господь. Тринадцать - число полноты, число, в котором земное соединяется с небесным. Каждая глава - это как свидетельство одного из апостолов, как шаг по пути, который ведёт к Истине.
Три книги по тринадцать глав - это трижды тринадцать. Это полнота, умноженная на полноту. Это три Символа веры, каждый из которых раскрывается в тринадцати свидетельствах.
Я пишу этот роман, чтобы напомнить: мы - русские. И не важно, кто ты по происхождению. Важно, что в твоём сердце. Важно, за что ты готов умереть. Важно, что ты передашь своим детям.
Россия - это многонациональный народ. Но все мы - русские. Потому что русский - это не тело, - это душа. Это выбор. Это вера. Это любовь к этой земле.
И тот, кто выбирает не Россию, тот делает выбор, за который рано или поздно придётся платить. История знает много таких примеров.
Я пишу его для тех, кто ищет ответы. Для тех, кто чувствует, что за суетой дней есть что-то более важное. Для тех, кто готов услышать голос своих предков, который звучит в шёпоте берёзовых листьев.
Я пишу его для себя - чтобы не забыть, кто я и откуда я.
И для тебя, читатель. Чтобы ты тоже помнил.
Берёзовы всегда возвращаются. Всегда. Даже когда кажется, что они ушли навсегда.
А те, кто выбрал другую сторону, - они тоже часть нашей истории. Как предостережение. Как урок. Как напоминание о том, что правда всегда побеждает, а ложь остаётся ни с чем.
Мы - русские. Это навсегда.
С Богом,
ТОМ ПЕРВЫЙ. «КОРНИ» (1756-1763)
КНИГА 1. «ПОРОХ И ИНТРИГИ»
Глава 1. Версальское оскорбление
Осень тысяча семьсот пятьдесят пятого года стояла в Версале холодная, сырая и неуютная, - такая осень, когда солнце, казалось, навсегда покинуло эти края, уступив место бесконечным дождям и свинцовому небу, которое низко нависало над королевским дворцом, давя своей тяжестью на мраморные статуи в саду, на свинцовые крыши, на души обитателей этого пышного и вместе с тем тоскливого места, где каждый камень был пропитан интригами, каждое зеркало хранило чьи-то тайны, а каждый шёпот, казалось, рождал новую ложь. Ветер с Атлантики приносил солёный запах моря, смешанный с гнилью опавших листьев, и этот ветер, неистовый и холодный, бил в высокие окна дворца, заставляя стёкла дрожать и издавать тот тонкий, жалобный звук, от которого у нервных натур начинали ныть зубы и сжималось сердце.
В будуаре маркизы де Помпадур, этой удивительной женщины, чья судьба была столь же блистательна, сколь и трагична, было душно, но не от той здоровой, животворящей теплоты, что бывает в деревенской избе, когда печь натоплена докрасна, а от той тяжелой, болезненной духоты, которая всегда сопутствует излишней роскоши: камин горел слишком жарко, плотные шёлковые шторы, расшитые серебряными лилиями, не пропускали ни единого луча бледного света, а воздух был пропитан смесью французских духов - сандалом, мускусом и амброй, - которые смешивались с запахом старого воска от свечей и образовывали ту удушливую атмосферу, в которой трудно было дышать и ещё труднее думать.
Жанна-Антуанетта Пуассон, маркиза де Помпадур, дама, которая из скромного положения мещанки сумела подняться до высот, каких не достигала ни одна фаворитка французского короля, сидела перед трюмо в старинной раме, украшенной вызолоченными амурами. Она была одета в шёлковый пеньюар цвета увядшей розы - тот самый пеньюар, который Людовик особенно любил, ибо этот бледный, траурный оттенок шёл к её матовой коже и подчёркивал ту меланхолию в её глазах, которая так трогала его величество и заставляла его прощать ей многие её слабости и проступки. Её тонкие пальцы, унизанные перстнями с крупными бриллиантами - один из них, сапфировый, подарок короля за удачно проведённые переговоры с папским нунцием, - сжимали плотный, пахнущий сургучом лист бумаги. Только что, с тайным и почтительным поклоном, её камердинер, старый, преданный Жан-Батист, принёс это письмо, сказав, что его доставил человек, не пожелавший назвать своего имени, человек в сером плаще, который исчез в саду, как только передал конверт.
И теперь маркиза, оставшись одна, не могла оторвать взгляда от ровных строк, выведенных тем характерным, бисерным, чересчур аккуратным почерком, который она узнала бы из тысячи, - почерком Фридриха II, короля Прусского, этого странного, гениального и злого человека, который был для неё, в её интимном мире, чем-то вроде демона-искусителя и одновременно смертельного врага, ибо он ненавидел её той спокойной, холодной, всеобъемлющей ненавистью, которую испытывают люди, считающие себя выше тех, кого они презирают.
Она знала, что Фридрих не переносит её. Для него, для этого философа на троне, для этого аскета и воина, писавшего стихи на французском и игравшего на флейте, Жанна была воплощением всего самого гнилого и развращённого, что, по его мнению, породил век Людовика XV: женское влияние, продажность, расточительность, интриги, когда судьбы государств решаются в будуарах и спальнях. Он часто, в своих письмах к Вольтеру, называл её не иначе как «госпожой Пуассон», подчёркивая с жестокостью, которая была свойственна его натуре, её плебейское происхождение, напоминая всем, что эта женщина, правящая Францией, была когда-то просто дочерью откупщика, которую, по слухам, в ранней юности готовили к участи содержанки богатых буржуа.
Но то, что она прочитала сейчас, в этом письме, было хуже обычных насмешек, к которым она уже привыкла за долгие годы своего фавора. Это была угроза, но угроза не пустая, не та, что произносится в порыве гнева и забывается на следующий день, а угроза, подкреплённая точными сведениями, собранными его шпионами, которые, как она знала, были везде: в Сен-Жерменском предместье, в министерствах, даже у её собственных братьев, которым она доверяла, но которые, как теперь выяснялось, были слишком болтливы за картами и вином.
«Маркиза, - писал король Пруссии своим сухим, чеканным слогом, который так напоминал его военные приказы, - вы прославились тем, что торгуете влиянием, как базарная торговка - репой, но ваши финансовые махинации выходят далеко за пределы спальни короля. Суммы, переведённые вами в Амстердам через подставных купцов, известны мне с точностью до последнего талера. Если ваш августейший любовник узнает, что вы финансируете свои авантюры за счёт государственной казны, вы потеряете не только его расположение, но и голову, ибо законы Франции, как бы снисходительны они ни были к капризам королевских фаворитов, всё же карают за казнокрадство».
Она перечитала столбик цифр, который следовал ниже. Это были суммы - месячные переводы, которые она действительно отправляла в Голландию, но не для себя, не для того, чтобы покупать бриллианты или загородные замки, а для того, чтобы обеспечить себе будущее, если, что было вполне вероятно в этом изменчивом мире, Людовик когда-нибудь охладеет к ней и прогонит её, как прогонял всех своих фавориток до неё. Она отправляла деньги своим братьям, Абелю и Мариньи, для тайных сделок, для того чтобы они могли вести свои дела за границей; она вкладывала деньги в испанские векселя, в голландские облигации, в те предприятия, которые должны были дать ей возможность не просить милостыню у того жестокого мира, который так любил низвергать своих кумиров. Но теперь, когда эти цифры стояли перед ней, выведенные чужим, враждебным почерком, они казались ей не просто доказательствами её благоразумия - они казались ей смертным приговором, вынесенным ей этим далёким и опасным человеком.
Пальцы маркизы дрогнули. Она почувствовала ту ледяную волну, которая всегда подступала к сердцу в минуты сильного страха, тот страх, который не похож на животный испуг, а есть страх оскорблённого самолюбия, страх унижения, который для такой женщины, как она, был страшнее физической смерти. Она поднесла письмо к пламени свечи, глядя на то, как языки огня лижут сургучную печать с прусским орлом, но в последний момент отдёрнула руку, словно обожглась, хотя огонь ещё не коснулся её пальцев.
Нет, она не могла уничтожить это письмо, ибо в уничтожении улик была слабость, а она, Жанна-Антуанетта, никогда не показывала слабости, даже когда у неё внутри всё переворачивалось от страха. Письмо было уликой, но оно же было и оружием, ибо, пока оно у неё, она знает, что знает её враг, и это знание, пусть и страшное, давало ей возможность ответить, давало ей шанс защититься от того, кто считал себя всемогущим.
Она поднялась с кресла, подошла к окну, раздвинула на мгновение тяжёлую портьеру и выглянула в сад, где дождь уже превратил аллеи в сплошное месиво из грязи и опавшей листвы, где мраморные статуи стояли, покрытые мокрым инеем, и казались призраками из другого мира. Ветер ударил в стекло, и она вздрогнула, но не от холода, а от той внезапной мысли, которая пришла ей в голову: Фридрих не просто хотел её уничтожить - он хотел показать, что знает о ней всё, что держит её на коротком поводке, что она, всемогущая маркиза, - всего лишь пешка в его большой игре, которую он ведёт против Франции.