Анатолий Шигапов – КОРНИ (страница 4)

Она вспоминала тот день, когда Фридрих Прусский, этот рыжий, сутулый молодой человек с холодными глазами, не объявив войны, вторгся в Силезию. Ей было тогда тридцать лет, она только взошла на престол, беременная, ослабленная родами, и вся Европа смотрела на неё как на слабую, неопытную женщину, которую легко обмануть и легко раздавить. Фридрих, тогда ещё молодой и дерзкий, написал ей письмо, полное оскорбительных намёков, и назвал её «неопытной девчонкой», которая не способна править такой империей, и она, Мария Терезия, дочь императора, внучка императора, никогда не забывала этого оскорбления. Она показала ему, что такое настоящая политика, когда в течение нескольких лет, используя дипломатию, интриги, деньги и, наконец, оружие, она сумела не только сохранить свою корону, но и превратить Австрию в одну из ведущих держав Европы. Но Силезия была потеряна - это был позор, который она не могла простить ни себе, ни ему, ни своей империи, и с тех пор она жила одним желанием: вернуть то, что было украдено, отомстить за то унижение, которое она пережила, глядя на карту, где когда-то были её земли, а теперь земли врага.

- Ваше Величество, - сказал ей Кауниц, который тихо вошёл в комнату, неся под мышкой тяжёлую папку с бумагами, перевязанными тесёмками, - письмо готово. Я всё проверил, всё перечитал. Прошу вас подписать.

Мария Терезия оторвалась от карты, медленно, словно с сожалением, и подошла к столу, где лежал пергамент, пахнущий свежим воском и чернилами. Она взяла перо, гусиное, с острым концом, обмакнула его в чернильницу из тёмного стекла, но прежде чем поставить подпись, она перечитала текст, который, по её приказу, был написан её собственноручно, ибо она не доверяла канцеляристам, считая, что только она может выразить ту смесь гнева и смирения, которая была нужна для этого документа.

«Мы, австрийцы, наученные горьким опытом войны и предательства, - писала она, и каждое слово давалось ей с трудом, ибо она не привыкла унижаться даже перед союзниками, - знаем, что Фридрих Прусский - это не просто враг, это хищник, который пожирает земли и права, это человек, который не знает ни чести, ни закона, ни веры. Но без вашей мощной армии, без вашего мужества, без вашей преданности общему делу, боюсь, мы не сможем сломить его спесь и вернуть то, что принадлежит нам по праву. Россия - наша надежда. Вместе мы покажем Европе, что такое сила правды, и вместе мы сокрушим того, кто посмел бросить вызов всем христианским державам».

Она усмехнулась, но усмешка эта была горькой, и поправила кружево на рукаве, которое немного съехало, когда она наклонилась над столом. Её рука была тверда, когда она поставила размашистую, уверенную подпись, ту самую подпись, которой она подписывала все важнейшие документы своей жизни: мирные договоры, союзные трактаты, указы о наборе солдат, письма к Папе Римскому. Пусть русские, эти восточные варвары, чувствуют себя обязанными, пусть они думают, что Австрия нуждается в них, как в спасителях. Для неё они были просто пушечным мясом, тем пушечным мясом, которое должно было защитить её земли и вернуть ей то, что принадлежало ей по праву её предков.

Она отложила перо и сказала, уже обращаясь к Кауницу, но глядя в окно, где Дунай катил свои тёмные воды:

- Я приказала нашему послу в Петербурге настаивать на немедленном вступлении России в войну. У нас есть свои планы, и я не собираюсь делить с кем-то свою победу. Я верю, что Бог, настоящий Бог, католическая церковь, - на нашей стороне, и он поможет нам покарать этого еретика и безбожника.

Кауниц внимательно посмотрел на неё, поправил очки на своём длинном, тонком носу, и сказал, с той осторожностью, с которой он всегда говорил с ней, зная её вспыльчивый нрав:

- Но Ваше Величество, есть сведения, которые я должен вам сообщить, хотя они могут вам не понравиться. Наши шпионы доносят, что русские идут на войну не ради нас и не ради восстановления справедливости. Они говорят о своей вере, о защите православия, о том, что они защищают единоверных славян от прусского ига. Они считают, что воюют за свою религию.

Мария Терезия резко обернулась и взглянула на него с тем холодным, ледяным высокомерием, которое она так умело использовала, когда хотела показать своё превосходство над собеседником:

- Пусть защищают свою веру, - сказала она, и в голосе её была та же холодная, расчётливая жестокость, которую она обычно приберегала для своих врагов. - Нам важно, чтобы они воевали, чтобы они умирали за наши интересы, чтобы их солдаты, эти мужики в овчинных тулупах, сжигали прусские города и деревни. Моя вера, католицизм, - истинная, а их православие - схизма, заблуждение, которое когда-нибудь будет исправлено. Но если их «схизма» поможет мне вернуть Силезию, я готова терпеть их иконы и молитвы, пока они воюют, мне всё равно, во что они верят.

Она бросила письмо на стол, и бумага, лёгкая, тонкая, скользнула по дубовой поверхности, подчиняясь её властному жесту. Кауниц молчал, не смея возражать, но в его голове уже роились другие мысли, и он думал о том, что Мария Терезия, несмотря на весь свой ум и волю, часто бывает слишком самонадеянна, и что её религиозные предрассудки могут стоить ей многого.

Мария Терезия подошла к окну, отодвинула тяжёлую портьеру, пропуская в комнату серый, холодный свет венского дня. Дунай катил свои воды - мутные, свинцовые, с какими-то обломками и ветками, принесёнными дождями. Она смотрела на эту реку, которая была свидетельницей стольких битв и стольких договоров, и думала о том, что скоро эти воды, может быть, покраснеют от крови, и что она, императрица Мария Терезия, должна будет нести ответственность за каждую каплю этой крови перед Богом, перед империей и перед своей собственной совестью.

Петербург, Зимний дворец. За окнами кружила снежная крупа, и ветер с Финского залива выл в трубах так жалобно и пронзительно, что в комнате, даже при зажжённых каминах, было неуютно и холодно. Свечи в тяжёлых, серебряных подсвечниках горели неровно, бросая на высокие, лепные потолки причудливые тени, которые казались призраками из другого, более тёмного мира. Алексей Петрович Бестужев, канцлер Российской империи, человек, который уже много лет правил внешней политикой России, сидел в глубоком, обитом зелёным бархатом кресле, накрыв ноги тёплым пледом, хотя в камине горел огонь, и читал письмо Марии Терезии, которое только что было доставлено с нарочным из Вены.

Бестужев был стар, и его лицо, изрезанное глубокими морщинами, носило следы многих бессонных ночей, многих интриг, многих успехов и многих поражений. Его глаза, маленькие, проницательные, под густыми седыми бровями, блестели с той усталой хитростью, которая свойственна людям, проведшим всю свою жизнь в придворных дрязгах и дипломатических переговорах. Он был одет в тёмный, строгий камзол, с орденом Андрея Первозванного на шее, который он носил как знак своего положения, и от него пахло старыми бумагами, табаком и тем особым, едва уловимым запахом старческих одежд, который появляется у людей, живущих в официальных кабинетах десятилетиями.

Рядом с ним, у камина, стояла императрица Елизавета Петровна, дочь Петра Великого, женщина, уже давно перешагнувшая порог молодости, но всё ещё сохранившая следы той необыкновенной, пышной красоты, которая в своё время приводила в восторг весь двор. Она была бледна, её лицо носило следы бессонной ночи, и она смотрела на огонь с тем беспокойством, которое было свойственно ей всегда, ибо Елизавета боялась придворных интриг больше, чем внешнего врага, больше, чем войны, ибо знала, что в её дворце каждый человек, даже самый преданный, готов вонзить нож в спину, если это сулит ему выгоду. Она куталась в тёплую шаль из ирландского кружева, которую подарил ей Бестужев на прошлое Рождество, и её пальцы, унизанные перстнями, нервно перебирали бахрому, издавая тот лёгкий, шуршащий звук, который раздражал старого канцлера, но он не смел сказать ей об этом.

- Ваше Величество, - сказал Бестужев, отрываясь, наконец, от письма и поднимая на императрицу свои усталые, хитрые глаза. - Я должен сказать вам правду, хотя она может вам не понравиться. Если мы не остановим Фридриха сейчас, он захватит Польшу, а затем придёт к нашим границам. Его армия сильна, но не непобедима. Нам нужна война, но на наших условиях. Мы не должны воевать за Австрию - мы должны воевать за Россию, за наши интересы, за нашу безопасность.

Елизавета Петровна тяжело вздохнула и начала теребить кружево на рукаве, нервно перебирая пальцами. Она была императрицей, но в душе она оставалась дочерью Петра Великого, которая, несмотря на весь свой ум и образование, всегда боялась своих придворных, боялась Шуваловых, Лестока, Воронцовых - всех этих хищных, жадных людей, которые только и ждали, чтобы она ошиблась, чтобы она проявила слабость. Она знала, что война может отвлечь их от заговоров, что она даст ей время и пространство, чтобы укрепить свою власть, и это знание боролось в ней со страхом, со страхом перед кровью, перед потерями, перед неизвестностью.

- Хорошо, Алексей Петрович, - сказала она, наконец, и голос её, всегда звучный и ясный, сейчас дрожал от напряжения. - Я подпишу, но смотри, чтобы нас не обманули. Я не хочу, чтобы Россия стала пешкой в чужой игре. Я не хочу, чтобы наши солдаты умирали за чужие земли, за чужие амбиции.