Анатолий Шигапов – КОРНИ (страница 11)

Они сели за дальний стол, заказали вина и заговорили вполголоса, наклоняясь друг к другу. Трубецкой замер, напрягая слух, и он слышал обрывки фраз, которые доносились до него сквозь шум трактира, сквозь гул пьяных голосов и звон посуды:

- Передайте королю, - говорил Лесток, и голос его был тих, но резок, как лезвие только что выточенного ножа, - что я сделаю всё, чтобы русские не дошли до Берлина. Пусть он не сомневается во мне, пусть он знает, что я - его верный союзник в этом медвежьем углу. Я сделаю так, что армия застрянет на полпути, она будет топтаться на месте, как стадо баранов. Задержка наступления, дезинформация, подкуп генералов - всё будет так, как он хочет.

Немец протянул ему мешок, и тот снова звякнул металлом. Лесток взял его, взвесил на руке, и на его тонких, бледных губах появилась та холодная, довольная усмешка, которую Трубецкой никогда не забудет. Затем Лесток снял с шеи нательный крест - позолоченный, с яркими, блестящими камнями, который издалека казался дорогой, изысканной вещью, - но Трубецкой, стоявший достаточно близко, видел, что это была фальшивка: крест был сделан из дешёвой, позеленевшей меди, а камни были просто стекляшками, которые блестели только благодаря свету свечей. Лесток поднёс этот крест к своим губам, поцеловал его с той же фальшивой, театральной набожностью, с которой он целовал иконы на глазах императрицы, и сказал, и голос его был громок и отчётлив:

- Клянусь этим крестом, этим крестом, который я ношу на своей груди, я предам русскую армию, я предам Россию, если Фридрих заплатит мне столько, сколько я попрошу. Я продам всё, что можно продать, и никто не остановит меня, ибо я умнее всех, ибо я вижу дальше всех.

Трубецкой сжал чётки так сильно, что деревянные бусины впились в его ладонь, оставляя глубокие, красные следы. Он почувствовал, как желчь подступила к его горлу, как внутри него всё перевернулось от этой мерзости, от этой лжи, от этого кощунства. Но он сдержался, он не вскочил, не крикнул, не бросился на предателя, ибо знал, что сейчас не время для этого. Он тихо, одними губами, прошептал молитву:

- Господи, суди его по делам его, суди его по словам его, суди его по той клятве, которую он дал на фальшивом кресте. Ты видишь его предательство, Ты видишь его душу, чёрную, как эта ночь. Ты увидишь и его наказание, и оно будет страшным, ибо нет большего греха, чем предать свою Родину и свою веру.

Он дождался, пока Лесток и его немецкий друг закончили разговор, поднялись и вышли из трактира. Только тогда Трубецкой поднялся из-за стола, накинул капюшон на голову и вышел на улицу. Там, в сырой, тёмной ночи, его вырвало - не от пива, не от дурной пищи, а от той мерзости, которая заполнила его душу после того, что он увидел и услышал. Он присел на корточки, уткнувшись лицом в свои дрожащие ладони, и долго, очень долго сидел так, не в силах подняться. Затем он встал, перекрестился на тёмное небо, на котором едва мерцали редкие звёзды, и пошёл к дому, размышляя о том, как вывести предателя на чистую воду, как сделать так, чтобы его преступление стало явным для всех.

Зимний дворец, покои императрицы, та же ночь. В комнате, где стояла тишина, нарушаемая только ровным дыханием спящей Елизаветы, ночь была тихой, но внутри императрицы бушевала настоящая буря. Она стояла на коленях перед иконой Казанской Божией Матери в тяжёлом, золотом окладе, перед которой горела лампада, и в этом полумраке, освещённом только жёлтым, трепетным светом, её лицо казалось бледным, измождённым, как у человека, который не спал несколько суток. На её щеках были следы слёз, губы шевелились в шёпоте молитвы, и пальцы её, унизанные кольцами, судорожно перебирали чётки. В комнате пахло ладаном, воском и той особой, церковной тишиной, которая всегда царит в местах, где люди молятся искренне и страстно, и в этом полумраке казалось, что икона смотрит на неё живыми глазами, что Богородица видит её страхи и её надежды.

- Матерь Божия, Пресвятая Богородица, - шептала она, и голос её дрожал, - защити Россию, защити меня, грешную. Я знаю, что я слабая, что я боюсь, что я не могу справиться со всеми этими интригами, со всей этой ложью. Шуваловы хотят свергнуть меня, Лесток плетёт свои тёмные дела, и я не знаю, кто друг, а кто враг. Бестужев - кажется, единственный, кому я могу верить, но даже ему я не верю до конца, ибо ложь окружает меня со всех сторон. Господи, вразуми меня, укажи мне путь, покажи мне, где правда, а где обман.

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату вошёл Лесток. Он был одет в элегантный, тёмно-синий камзол, с кружевным жабо, и на его лице играла та мягкая, почти ласковая улыбка, которая всегда появлялась у него, когда он говорил с императрицей, но в глазах его был холодный, расчётливый блеск. Он подошёл к Елизавете, положил свою руку на её плечо, и голос его был мягким, почти вкрадчивым, как у человека, который умеет говорить то, что его собеседник хочет услышать:

- Ваше Величество, вы слишком много молитесь, слишком много думаете, слишком много переживаете. Это изнуряет вас, это разрушает ваше здоровье. Не лучше ли вам отдохнуть? Выпить моих капель - они успокаивают нервы, они возвращают сон и спокойствие. Я приготовил их специально для вас, Ваше Величество, я знаю, что вам нужно.

Елизавета вздрогнула, отшатнулась от него, как от змеи, и резко поднялась с колен. Её глаза, ещё влажные от слёз, блеснули гневом и тем животным страхом, который всегда появлялся у неё, когда она чувствовала опасность.

- Капли? - прошептала она, и голос её дрожал, как струна, готовая порваться. - Ты опять хочешь дать мне свои капли? Ты хочешь меня отравить, как отравили моих врагов? Я знаю, я знаю, что все хотят моей смерти! Бестужев, ты, Шуваловы - вы все жаждете моей крови, вы все хотите завладеть моим троном, вы все ждёте, когда я закрою глаза!

Лесток сделал шаг назад, и его лицо, мгновение назад мягкое и ласковое, стало каменным, как маска, которую он надевал и снимал по своему желанию. Он знал, что перегнул палку, что он напугал её, и теперь пытался исправить ситуацию, пытался вернуть ту власть над её сознанием, которую он имел так долго.

- Ваше Величество, - сказал он, и голос его стал холодным, как сталь, но с оттенком той деланной обиды, которая должна была тронуть её сердце, - вы ошибаетесь, вы глубоко ошибаетесь. Бестужев против вас, Бестужев - ваш главный враг. Он хочет войны только для того, чтобы ослабить вашу власть, он готов пожертвовать Россией ради своих амбиций, ради своей гордыни. Но у меня есть доказательства, Ваше Величество, есть письма, которые я перехватил, есть документы, которые я могу показать вам. Позвольте мне сделать это, и вы увидите, кто ваш настоящий друг.

Он протянул ей бумаги - аккуратно сложенные листы с поддельными подписями и печатями, которые он подготовил заранее, с той тщательностью, которая была свойственна его натуре. Елизавета взяла их, пробежала глазами, и её руки задрожали так сильно, что бумаги зашелестели, как сухие листья. Она перекрестилась, прижала письма к своей груди, где билось её испуганное, измученное сердце, и прошептала:

- Господи, да что же это? Да что же это такое? Никому нельзя верить, ни одному человеку нельзя доверять! Все обманывают меня, все хотят моей гибели!

Лесток, пряча свою торжествующую улыбку за маской сочувствия, поклонился и вышел из комнаты. В коридоре он сказал своему адъютанту, человеку с такими же холодными, расчётливыми глазами, как у него:

- Начинаем, друг мой. Бестужев должен пасть через две недели, не позже. Я хочу, чтобы его голову принесли мне на блюде, как голову Иоанна Крестителя, и чтобы никто не смел идти против меня.

Прошёл месяц, месяц напряжённой, опасной работы, в течение которого Трубецкой жил в постоянном страхе быть обнаруженным. Он тайно встречался с Марией Хованской в усадьбе её отца, стоявшей на самой окраине Петербурга, в тени старых, развесистых лип. В комнате, куда она провела его, пахло сухими травами, которые висели пучками под потолком, и старым, тёплым деревом, и сквозь высокое окно пробивался тусклый, серый свет дождливого дня. Мария была бледна, её руки дрожали, когда она протягивала ему конверт, на котором не было ни подписи, ни печати, только одинокий сургучный кружок.

- Саша, - сказала она, и голос её был тих, почти шёпотом, - я была в доме Лестока сегодня, когда его не было. Он ушёл к императрице и оставил свои бумаги на столе, прямо на столе, в своей рабочей комнате. Я украла одно письмо, то, которое лежало сверху. Вот, возьми.

Трубецкой взял конверт, вскрыл его дрожащими пальцами, развернул лист и начал читать. Это было письмо Лестока к Фридриху II, в котором он подробно описывал свой план: задержать наступление русской армии, дезинформировать командование, подкупить ключевых генералов и сделать всё возможное, чтобы Россия не смогла оказать серьёзного сопротивления прусской армии. Там были суммы, были имена, были сроки - всё было изложено чётко, ясно, неопровержимо.

- Мари, - сказал он, и голос его дрожал от волнения, - ты рисковала своей жизнью, ты понимаешь это? Если Лесток узнает, что ты взяла это письмо, он убьёт тебя, он не остановится ни перед чем. Зачем ты это сделала? Зачем ты пошла на такой риск?