Анатолий Шигапов – Когда погасло Солнце - зажегся лёд (страница 13)

– И что?

– Ничего. Сказали – спасибо, разберёмся. Видишь, как разобрались.

Костя сел в кресло. Лицо у него было растерянное, почти детское – хотя какие там дети в двадцать три, но Пётр Семёнович видел именно ребёнка, который только что узнал, что Деда Мороза не существует.

– И что теперь будет? – спросил Костя.

– Не знаю, сынок. – Пётр Семёнович допил кофе, аккуратно поставил чашку. – Может, ничего. Может, всё. Я в таких делах не специалист.

– А кто специалист?

– Учёные. Которые в академиях учились. Которые говорили, что Солнце стабильно.

Костя посмотрел на него с ужасом.

– Вы издеваетесь?

– Немножко, – признался Пётр Семёнович. – А что нам ещё остаётся? Плакать? Я своё отплакал, когда жена умерла. Теперь только смеюсь. Или пью кофе. Кофе помогает.

Он налил себе ещё чашку. Подумал – и насыпал сразу шесть граммов. Щедро, по-царски.

– Будем жить, Костя. Пока Солнце светит. А если погаснет – значит, погаснет. Не мы первые, не мы последние.

– Вы правда так спокойны? – Костя смотрел на него с каким-то новым уважением, смешанным с непониманием.

– Нет, – честно сказал Пётр Семёнович. – Я вообще не спокоен. У меня давление двести на сто, сердце колотится, и очень хочется курить, хотя я бросил полгода назад. Но если я покажу, что мне страшно, ты испугаешься ещё больше. А кто тогда будет графики смотреть?

– Роботы, – машинально сказал Костя.

– Роботы, – усмехнулся Пётр Семёнович. – Роботы – они железки. А графики надо душой понимать. Я тридцать лет на шахте графики смотрел – там, где газ, там, где порода, там, где люди. Если ошибёшься – люди умрут. Я ни разу не ошибся.

– А тут?

– А тут, – Пётр Семёнович посмотрел на экран, где солнечная активность продолжала падать, – тут я уже ничего не могу. Тут только смотреть. И кофе пить.

Они сидели молча. Гудела станция. Мигали лампочки. Где-то далеко, за миллионами километров, угасало Солнце.

– Знаете, – сказал вдруг Костя, – я ведь сюда прилетел, потому что думал: здесь безопасно. Меркурий – это ж рядом с Солнцем. Тут всегда тепло, всегда энергия. Деньги платят. А оказывается…

– А оказывается, – подхватил Пётр Семёнович, – что ближе к Солнцу – значит ближе к смерти. Только смерть эта не быстрая, а медленная. Как старость.

– Страшно, – прошептал Костя.

– Страшно, – согласился Пётр Семёнович. – Но знаешь, что самое смешное?

– Что?

– Что на Земле сейчас, наверное, ещё страшнее. Там же люди, города, дети. А мы здесь – маленькая точка на камне. Если что, мы умрём быстро. А они – медленно. Так кто из нас счастливее?

Костя подумал.

– Наверное, мы? – спросил он неуверенно.

– Наверное, – кивнул Пётр Семёнович. – Но это слабое утешение, когда ты смотришь на гаснущее Солнце.

Он поднял чашку.

– Давай, Костя. За жизнь.

– За жизнь, – эхом отозвался Костя.

Чай у Кости был холодный, но он всё равно выпил.

Через месяц Солнце погаснет окончательно.

Но пока никто об этом не знает. Пока Пётр Семёнович будет каждое утро пить кофе и смотреть на графики, а Костя – читать детективы и вздыхать по женщинам с Луны.

Пока они будут жить.

А когда Солнце погаснет, Пётр Семёнович нальёт себе последнюю чашку кофе – из всех запасов, сразу полбанки, чтоб уж точно хватило – и скажет фотографии жены:

– Ну всё, мать. Я иду к тебе.

И это будет не страшно.

Потому что страшно – это когда не знаешь. А когда знаешь – это просто конец. А конец бывает у всего. Даже у кофе. Даже у Солнца. Даже у дураков, которые не верят, что звезда может погаснуть.

Особенно у них.

А на Земле тем временем происходили свои события. Свои трагедии. Свои глупости. Но о них – в следующих главах. А пока – Меркурий. Два человека. Чашка кофе. И гаснущий свет.

Март 2070 года. Корабль «Заря-7». Курс на Юпитер.

Если вы никогда не летали на грузовых кораблях класса «Заря», вы не знаете, что такое настоящая скука. Там скука возведена в абсолют, превращена в искусство и подаётся на завтрак, обед и ужин. Тридцать человек экипажа, сто двадцать пассажиров в криосне, восемь месяцев полёта в один конец и одна кофеварка, которая ломается каждую среду ровно в 16:00, как по расписанию.

Капитан Алексей Николаевич Воронов смотрел на показатели скорости и хмурился уже третьи сутки. Он хмурился так долго и так профессионально, что на лбу образовалась постоянная складка, в которую, шутили матросы, можно было вставлять кредитные карточки. Или открывать банки с консервами. Или, если совсем припрёт, использовать как линейку.

– Штурман, – позвал он, не повышая голоса. – Подойди-ка.

Штурман, молодой парень лет двадцати пяти по имени Денис, оторвался от планшета, где читал очередную космическую драму про любовь на фоне взрывающихся звёзд. Денис мечтал о большой и чистой любви, но на корабле были только инженеры-мужчины, две поварихи за пятьдесят и один кот, который принадлежал старшему механику и страдал космической тоской. Поэтому Денис довольствовался книгами и тихо ненавидел всех влюблённых героев.

– Смотри, – капитан ткнул пальцем в экран. Палец у капитана был толстый, прокуренный, с обломанным ногтем – следствие аварии пять лет назад, когда пришлось вручную закрывать клапан подачи топлива. Палец этот был известен на всём корабле. О нём слагали легенды. Говорили, что если капитан показывает этим пальцем на тебя – значит, либо ты получишь премию, либо внеочередную вахту. Обычно второе.

– Скорость упала на восемь процентов, – продолжил капитан. – Мы отстаём от графика на двое суток.

– Может, паруса засорились? – предположил Денис без особой уверенности. Паруса чистили позавчера, и он лично проверял каждый клапан, потому что именно штурман отвечал за навигацию и, соответственно, за всё, что с ней связано.

– Паруса чистые. Я проверял.

– Может, солнечный ветер ослаб?

Капитан посмотрел на него долгим взглядом. Взгляд был тяжёлый, как грузовой контейнер с титановой рудой, и Денис невольно поёжился.

– Солнечный ветер не может ослабнуть, – сказал капитан медленно, будто объяснял ребёнку, что огонь горячий. – Это же солнечный ветер. Он постоянен. Ты в академии учился, должен знать.

– Ничего не постоянно, капитан, – ответил Денис, удивив самого себя собственной смелостью. – Вы же сами учили: в космосе постоянно только одно – что всё когда-нибудь сломается.

Капитан хотел возразить, но передумал. Потому что действительно учил. И действительно так считал.

– Ладно, – сказал он после паузы. – Давай связь с центром.

Связь с центром управления полётами на Земле наладили быстро. На экране появилось лицо диспетчера – молодой женщины с уставшими глазами и идеально уложенными волосами, которые явно пережили сегодня уже три начёса.

– Центр, говорит «Заря-7», – начал капитан без предисловий. – У нас проблемы со скоростью. Солнечный ветер слабее расчётного. Отстаём от графика на двое суток.

– «Заря-7», приём, – ответил сухой голос диспетчера. Женщина даже не моргнула. – Проверьте оборудование.

– Оборудование в норме. Я двадцать лет летаю, чувствую разницу. Ветра нет. Совсем почти нет. Только остаточные потоки.

– Капитан, не паникуйте. – Диспетчер говорила ровно, с лёгким оттенком снисходительности, от которого у Воронова всегда начинало подёргиваться веко. – Всё под контролем. Возможно, временные флуктуации солнечной активности. Корректируйте курс.

– Я не паникую, – отрезал капитан. – Я сообщаю факты. У нас на корабле сто двадцать человек в криосне и тридцать экипажа. Если мы ошибёмся в расчётах, мы пролетим мимо Юпитера и уйдём в никуда.

– Факты приняты, капитан. – Диспетчер чуть заметно вздохнула. – Корректируйте курс и ждите дополнительных указаний. Конец связи.

Экран погас.

В рубке повисла тишина. Гудели приборы. Где-то в коридоре кто-то громко засмеялся – видимо, механики опять травили байки про рукоприкладство на Венере.