Анатолий Шигапов – Когда погасло Солнце - зажегся лёд (страница 12)

– Как почистил?

– Нормально почистил. Чисто там. Как в операционной.

– Ага, – Пётр Семёнович хмыкнул. – Ты операционную только в кино видел.

– Ну и что? – Костя обиделся. – У меня мама медсестрой работала. Она рассказывала.

– Ладно, – Пётр Семёнович вздохнул. – Значит, что-то другое.

Он полез в архив. Архив на станции «Передовая» хранился на старых серверах, которые гудели, как раздражённый шмель, и грелись так, что в серверной можно было сушить носки. Пётр Семёнович иногда так и делал – вешал носки на шкаф с серверами, и к утру они были горячие и хрустящие.

Цифры на экране поползли вверх, потом вниз, потом вбок, потом построились в графики.

– Слушай, – сказал он голосом человека, который только что увидел призрака своей тёщи, – а ведь Солнце-то тусклее стало.

– В смысле – тусклее? – Костя подошёл ближе, сунул нос в экран. От него пахло дешёвым меркурианским мылом и ещё чем-то сладким – жвачкой, которую он жевал постоянно, потому что бросить курить не мог (на Меркурии сигареты не продавали), а нервничал часто.

– В прямом. Я по старым записям смотрю – яркость упала. Не на пять процентов, а на восемь. Просто мы пять списывали на пыль, а три – это само Солнце.

– Солнце не может тускнеть, – уверенно сказал Костя. Он говорил так, будто лично был знаком с Солнцем, дружил с ним с детства и брал с него расписку в стабильности. – Это звезда. Она стабильна. Нам так в академии говорили.

– В академии, – усмехнулся Пётр Семёнович.

Он никогда не был ни в какой академии. Закончил ПТУ в Новокузнецке, тридцать лет проработал на угольной шахте, пока шахты не закрыли одну за другой, потому что уголь стал никому не нужен. Потом были стройки, вахты, случайные заработки, а в пятьдесят пять он вдруг оказался на Меркурии – чинить то, что ломается, и смотреть на то, что работает.

– Я в твоей академии не учился, – продолжил он, наливая себе ещё кофе (потратил аж два грамма из запаса, но момент того стоил). – Зато я видел, как горы рушатся. Буквально. Когда под ними копают слишком глубоко. Тоже говорили – стабильно, не рухнет. А она взяла и рухнула.

– Гора?

– Шахта. Но гора тоже немножко. Сверху.

Костя представил себе рушащуюся гору и почему-то поёжился. На Меркурии гор не было. Вообще ничего не было – только камни, пыль и бесконечное небо с огромным Солнцем, которое висело над головой и никогда не заходило в этой части станции.

– И что теперь? – спросил он.

– Что-что… – Пётр Семёнович задумчиво почесал подбородок. Щетина колола пальцы – бриться он тоже не любил, говорил, что на это уходят драгоценные минуты жизни, которых и так осталось немного. – Надо бы сообщить на Землю.

– Сообщите, – легко согласился Костя. – Только сначала чаю попейте. А то опять давление скаканёт, вы же знаете.

Пётр Семёнович знал. У него действительно скакало давление от любой мелочи – от новостей, от плохой еды, от мыслей о внуках, которые росли где-то далеко на Земле и присылали открытки только на Новый год.

– Ладно, – сказал он. – Сначала чай.

Чай они пили молча. За тонкими стенами станции гудел меркурианский день, температура снаружи поднималась до четырёхсот градусов, а здесь, в маленькой комнатке с мониторами, было прохладно и уютно. Кофе у Петра Семёновича кончился быстро, а Костя дочитывал свою книжку – какой-то детектив про то, как убивают богатых и красивых.

– Интересно? – спросил Пётр Семёнович.

– Ага. Там этот, который сыщик, всё время пьёт виски и спит с женщинами.

– Дурак, – сказал Пётр Семёнович. – От виски печень садится, а от женщин – сердце.

– От чего тогда вообще жить?

– Ни от чего, – вздохнул Пётр Семёнович. – Живут просто так. По привычке.

Он посмотрел на график, где упрямая линия солнечной активности ползла вниз. Посмотрел на Костю, который снова уткнулся в планшет. Посмотрел на пустую чашку.

– Ладно, – сказал он. – Спишу на погрешность.

И списал.

Три дня спустя. Меркурий. Станция «Передовая». Ночная смена.

Потому что на Меркурии ночная смена – это когда Солнце всё ещё светит, но ты уже устал.

Пётр Семёнович сидел один. Костя ушёл спать, оставив после себя пустые стаканчики из-под сока, крошки от печенья и открытую вкладку с сайтом знакомств на общем компьютере.

– «Ищу высокую, стройную, с чувством юмора», – прочитал Пётр Семёнович вслух. – Дурак. На Меркурии высоких нет. Тут вообще баб нет, кроме начальницы смены, а у неё усы как у меня.

Начальница смены, тётя Зина, действительно носила усы. Небольшие, почти незаметные, но Пётр Семёнович замечал всё. За шестьдесят три года жизни он научился замечать всё – особенно то, что замечать не стоило.

График на экране мигнул.

Пётр Семёнович посмотрел на него равнодушно. Графики всегда мигают. Это их работа.

Потом график мигнул ещё раз. И ещё.

– Твою ж дивизию, – сказал Пётр Семёнович.

Он пододвинулся ближе, вгляделся в цифры. Пальцы сами собой полезли в карман за сигаретой, хотя сигарет не было уже полгода – только пустая пачка, которую он носил как талисман.

Яркость упала ещё на два процента. За три дня.

– Это не пыль, – сказал он вслух. Пустой комнате. Мигающему экрану. Фотографии жены, которая висела над столом – она умерла пять лет назад, но Пётр Семёнович каждый день говорил с ней, рассказывал про Костю, про графики, про тётю Зину с её усами.

Жена молчала. Она всегда молчала, даже когда была жива, но тогда это было уютное молчание, а теперь – просто тишина.

– Надо звонить на Землю, – сказал Пётр Семёнович фотографии. – Прямо сейчас.

Фотография не возражала.

Он потянулся к коммуникатору, набрал код экстренной связи. Там, на Земле, в огромных центрах управления, сидели такие же люди – пили кофе, читали детективы, думали о внуках и любовницах.

– Слушаю, – ответил сонный голос. – Центр управления полётами, отдел солнечного мониторинга, дежурный лейтенант Смирнов.

– Сынок, – сказал Пётр Семёнович. – Тут такое дело. Солнце, кажется, гаснет.

Пауза. Длинная. Очень длинная.

– Это шутка? – спросил лейтенант Смирнов.

– Какие шутки, сынок. Я шестьдесят три года прожил, я шутить разучился. Данные скину, смотрите сами.

– Жду, – сказал лейтенант.

Пётр Семёнович скинул данные. Посидел минуту, глядя на экран. Потом встал, подошёл к иллюминатору – толстому, многослойному стеклу, за которым висело огромное Солнце.

Оно было красивое. Огромное. Яркое.

Но Пётр Семёнович смотрел на него и почему-то видел не звезду, а умирающий костёр. Тот самый, который догорает, когда ты уже замёрз, а дров больше нет.

– Прости, мать, – сказал он фотографии жены. – Не уследил.

Неделю спустя. Меркурий. Станция «Передовая». Утро.

Костя ворвался в рубку, как метеор – растрёпанный, небритый, с планшетом в руках.

– Пётр Семёнович! Вы видели?

– Что? – Пётр Семёнович пил кофе. Утро начиналось с кофе, это был закон.

– Новости с Земли! – Костя тряс планшетом так, будто хотел его убить. – Там про Солнце! Говорят, какие-то изменения! Все учёные с ума сходят!

– А, – сказал Пётр Семёнович спокойно. – Дошло наконец.

– Вы знали?!

– Я неделю назад звонил. Лейтенанту какому-то. Смирнову.